Поход «Средняя катунь» глазами туриста

Автор Константин Клюев. Участник похода «Средняя Катунь» в качестве переводчика (лето 2004)

Рафтинг – это радость. Реальная. Заражайтесь рафтингом, кто не успел, не раздумывайте.    

Из базового лагеря, что на турбазе Адару, до начала сплава, речушки Большой Яломан, мы ехали долго. Точнее, километров этак 220 по Чуйскому тракту.

Но он, тракт-то, пролегал по правому берегу Катуни (береговое лево-право определяется по руке или стороне человека, вообразившего себя частью реки или лежащего на ней, реке или воде, головой вниз по течению, причем лицо должно обозревать дно. Вы сомневаетесь, где у вас левая рука или сторона, а где правая? Тогда мое объяснение бессильно…). Правда он, тракт-то, вскоре вновь, по Айскому мосту, на левый перекинется. Где мы сейчас уже находились и куда попали по мосту, что висит над Катунью километрах в пяти ниже базы Адару. Так вот, выше базы (по течению все той же Катуни) километров не то на двенадцать, не то на двадцать, провис еще один мост, который и был призван вернуть нас Чуйскому тракту, который в свою очередь был призван удерживать нашу Газель километров 220. Так нам сказали. До моста этого, понятно, дорога есть. Из белого щебня, если такой бывает. Или, может, это не щебень, желтизны нет. И камни крупные, от колес (то есть копыт ГаЗелевых) они так и отстреливают. Путь этот пролегал по лесу, густому и темному, будто бы сосновому, но почему-то много было вдоль обочины высокой травы и кустарника. Какие-то прикатунские джунгли, словом, сквозь которые то и дело просвечивала Катунь, что была метров, наверное, на двадцать ниже. Инструктора умудрялись в моменты этих проблесков высмотреть какие-то интересные участки, как-то раз показался даже рафт. Наставники наши говорят про какое-то кого-то «киляние», и я, новичок необстрелянный, проникаюсь страхом перед неизведанным. Успеваю бояться даже вопреки тому, что занят работой. Паша – один из инструкторов - мне ее задал прямо сразу со старта. Про что он рассказывал? Да про все. И про Алтай в целом, и Катунь, тоже в целом, водный спорт – тоже в целом. Интересно, словом. Это судя по тому, что выглядевшие и бывшие на самом деле уставшими немцы внимание держали и в сон не впадали. Но и вопросов не задавали. Слушали, правда, с какой-то тревогой. Хотя, пожалуй, это была все же постобеденная усталость. Со времени вкуснейшего обеда в ресторане Адару не прошло еще и получаса. Столь оперативен туроператор с энергичным, заряженным названием «Ак-тур»! А вообще этот короткий участок дороги был самым веселым. Водитель машину не жалеет, буквально бросает ее из одного крутого виража в другой, смело разгоняет на коротких спусках и почти без потери темпа залетает в подъемы… а туристы размеренно и синхронно «плавают» в салоне, центрируя свое тело в пространстве, за перемещениями машины, естественно, не поспевая. Им словно сразу дают понять, куда они едут, готовят к передрягам, что ли. Символичный старт, словом, многозначительный и многообещающий.

Груженая одиннадцатью искателями приключений и пятиметровым тяжеленным рафтом "Газелька" бежала бодро. На двух перевалах, Семинском и Чике-Таман, ей пришлось, правда, потрудиться.

НАЧАЛО/НАЧАЛО/НАЧАЛО

Что такое рафтинг, я представлял себе очень смутно. Рассказы Печича – организатора этих самых туров – четкости картинке не добавили. Эмоции там через край, греби-табань – вот и все, что я уловил. Дышал во время рассказа учащенно, правда. Значит, вчувствовался. И вот довелось, или пришлось, пройти (испытать) рафтинг на своей шкуре, благо, немцы захотели сделать это. И вот пришлось мне, как говорящему на их наречии, соединять культуры. Ну и соединил. И делюсь с читателем тем, как это было. Нет, на соединении зацикливаться не стану, но сосредоточусь на лодке и воде. А если и выберусь на берег, то ненадолго. Итак, сплавлялись мы по Катуни, той самой сибирской реке, что вкупе с Бией великую сибирскую реку Обь родит. Не по всей, конечно. Но по среднему ее течению. Что начинается от речушки Большой Яломан и заканчивается под Айским мостом. Или перед ним. Или границы вовсе не эти. Но дело и не в границах. Дело в том, что между. А между были пять чистых дней хода, в каждом заходе – часа по четыре в среднем. 

Первое знакомство с рафтом было неравноправным. Пришлось смотреть на него снизу вверх. Туда, наверх, на крышу «Газели», микроавтобуса, более известного как «маршрутка», его уже забросили, или взвалили, или втянули, уже до приезда нас, туристов, в базовый лагерь. Где нашему путешествию предстояло завершиться. И где оно, собственно, начиналось. С переезда, конечно, ведь чтобы с горки скатиться, на нее нужно взобраться. Взбирались полдня, или километров 250 по Чуйскому тракту. Грубый отсчет – от Айского моста. Километров уже через восемьдесят жизнь вдоль главной трассы  Алтая совсем оскудела. Имею в виду жизнь туристическую, с базами, магазинчиками, придорожными кафе и прочими атрибутами этой самой жизни. Или ушла эта жизнь вместе с Чемальским трактом, что пролегает по правому, скорее восточному, берегу Катуни. Мы же двигались по левому, скорее западному. С него и предстояло нам заходить.

Да, нас пока везет «Газелька», желтенькая и новенькая, и притом очень бодро. На подъемах, перед перевалами «Семинский» и «Чике-Таман», прыть микроавтобуса убывала почти до «пешеходной». Был ли рафт тому виной, или «тягунки», как говорят тренеры по лыжам или велосипеду, были достойными, я не знаю. Главное, мы двигались вперед и вверх. А потом, неси нас Катунь, назад и вниз. Движение по кругу? Точно, как и вся наша жизнь. Вода, и та, по Катуни скатившись, вернется когда-то в нее же. Чтобы кого-то еще прокатить. И цель наша – дорога. Которую осилит идущий. Вот мы и идем.   

Большой Яломан и первый «походный» лагерь

И доходим, осторожно скатившись с Чике-Таман, до места первой, предстартовой, стоянки. И вот - уже спустилась ночь, сворачиваем (наконец-то), с Чуйского тракта, на столбике этак семисотом (отсчет километров тут по какому-то наитию идет от Новосибирска). И тут же оборудуем лагерь. То есть оборудуют его по большей части инструктора. Во-первых, потому, что они в этих краях не впервой. Во-вторых - и это главное - они наделены способностью ночного видения. Ночное видение по-алтайски - это такой крохотный фонарик, который с помощью ремешка (нежного) крепится на лоб. И оттуда, с высоты положения, он помогает человеческому оку выхватывать все, что имело несчастье расположиться ниже. Выхватывать - это, конечно, преувеличение. Много ли можно "выхватить" синим светом? Питающимся от пары "пальчиков". Хотя обнаружить заблудшего путника он поможет - это несомненно. Кстати, на этот случай у фонарика есть режим мигания - аварийный. Почему так подробно о фонарике? Да потому, что темно в горах, ни зги не видно, да еще в новолуние, под которое нас угораздило сюда попасть. А также затем, чтоб не забывали наши последователи-туристы источники света. Если они не кошки, конечно. Итак, под грозный (в темноте) шум ручья (Катуни пока не видно, она пока только ощущается, предвкушается, так скажем), мы вскоре, (предварительно всем гуртом стянув рафт с крыши Газельки), при свете все тех же блеклых огней, уселись за стол. Вполне реальный, деревянный. Мы ж не первые здесь. Не мы и последние. Зачем уселись? Водку пить, зачем же еще. (Ей было приказано тяжело нагрузиться по пути на наш "Байконур".) На алтайском туристическом процедура кругового пития водки называется «чучуй» (еще один вариант произнесения – «чой-чой». (И вообще, последователи, привыкайте к тюркским названиям - населенных пунктов, некоторых не неприятных процедур…)

Это я потом узнал, когда к этому самому берегу подошел и на течение посмотрел. Бурное и стремительное. Но пока не испугался и уважением не проникся (Обь семь раз переплывал, как никак). Направление тока мне и подсказало, где здесь право, где лево. И, вкупе с солнышком, хоть как-то помогло сориентироваться, где Индийский океан, а где Северный полюс. Не знаю, кому как, а мне с «компасом» в голове жить как-то легче.

Первый лагерь – подробнее. 

Утро в походе короткое, поскольку, как и ночь, начинается оно поздно. Зато сразу с еды, здесь, на Алтае, именуемой «жором» и возвещаемой единым и одноименным выкриком-выстрелом: «жор!». Жор жором, а близость шумной воды дает о себе знать смутным ощущением близкой опасности.

Жор окончен, пора паковать вещи в драйбэги. Это специальные непромокаемые мешки-цилиндры. Почему их по-английски зовут (dry-bag – сухой мешок), не знаю. Одно ясно – так короче, а значит удобнее. И русские ухо или органы речи особо не напрягает. А как было бы по-немецки – дюрзак или трокензак? Угловато как-то.. Есть же такое понятие – благозвучие. В каждом языке, у каждого народа, конечно, свои о нем представления. Итак, сойдемся на том, что англичане нам ближе, чем немцы. Ну, хотя бы в данном случае. Их, драйбэгов, набивка – большая морока. Или большое искусство, как хотите. Технология соблюдена, и вошло все. Даже не верится. (правда, я теплые вещи в Барнауле оставил, и только здесь хватился их. В панике, конечно. Но, судя по тому, как спокойны были наши сопроводители, не я первый такой шляпа. И вот мешки стоят, туго набитые пожитками. Но до самой реки, собственно Катуни, их еще надо донести. Равно как и наш боевой корабль – рафт. Катунь течет (пока скажем мягко) где-то метрах в трехстах от лагеря. Капитан привязывает бэги к днищу судна. Но бэгов много, и вскоре из них вырастает приличная по высоте горка. Выше борта раза в два. Днище, кстати, тоже привязывается. Нет, не ко дну реки, к бортам. Причем так, что остается щель. Зачем щель – станет понятно позже, в процессе. Рафт готов – но готов ли экипаж? Здесь очень кстати будет инструктаж. Начинается он со знакомства с веслом. Которое, если его правильно держать, будет всегда грести поперек. Так надо, чтобы рафт шел вдоль. Самостоятельно весло не плавает, а потому, если вы вдруг оказались в воде, беречь его надо больше собственной жизни. Ну, хотя бы наравне с ней. «В случае выпадения пугаться и суетиться не надо», успокаивает капитан-инструктор. Это еще не конец жизни. И чтобы его, конец этот, оттянуть как можно дальше, рафт всю дорогу пасет страховочный катамаран с бывалыми катунскими волками, и утлое, страшно неустойчивое, но именно поэтому жутко верткое суденышко, очень похожее на байдарку-одиночку – каяк. Каяком правит «царь горных вод» - Сергей. Сергей нагонит вас, одиноко или в компании несенного (или все же несомого?) потоком, и отбуксирует к головному судну. Выпасть из лодки, впрочем, не так просто. Ведь одна из ног хитроумно захвачена брезентовым ремнем -  шлеей.  На относительно мирных участках реки – встречаются и такие - можно выпасть и добровольно. Дабы ощутить холодное дыхание могучего течения и проникнуться чувством единения с природой. Назад на борт вас затянут могучие руки капитана. Если сами не выберетесь. Хуже – но такое тоже случается – если перевернется (тут в ходу словцо «кильнуться») сам рафт. Однако и это не конец жизни, при условии, что вы будете крепко держаться за тросы, предусмотрительно протянутые по бортам лодки. А если не будете… Как бы то ни было, так просто утонуть вам не дадут, даже если очень захочется.                  

Но вот рафт, подкачанный для повышения мореходности, спускается на воду. Экипаж занимает места, указанные (хочется сказать отведенные) командиром. Какими соображениями он руководствовался при распределении, пояснять он вам не станет. О том даже не молите. И вот сидишь ты на борту, обливаясь от мандража потом, и спрашиваешь себя: «и на кой я сюда поехал?». Но дорога теперь нам одна – вниз по реке. (Хотя подошедший поинтересоваться милиционер-алтаец, видимо, в этом несколько сомневался. Коли спросил: «Вниз пойдете?». Шутить как-то не хотелось, но все же вырвалось, на мой взгляд, логичное: «а вы вверх можете»? Служивый на глупость ответил мудрым молчанием, выдержал паузу и, видимо, не признав нас за жуликов, неспешно удалился.)

А капитан гнет свою линию, убивая последнюю надежду на спасение от водной экзекуции. Откуда-то снизу, из недр рафта, он вытаскивает свалявшиеся шлеи и натягивает их на ноги нервничающих (Катунь-то, не забывайте, забыть о себе не даст – говорит громко). Пробуем прокатиться у берега. Капитан проверяет, как выполняются основные команды. «Пошли все вперед!», она же «гребем!»; «Стоп!» - (сушим весла); и «Табань!» - гребем назад. Это основные рафтерские команды, которые следует неукоснительно выполнять. Катунь – дама хоть и прекрасная, но все же суровая. И юмор пришельцев из городского мира понимает плохо. Кроме шуток. Довольный капитан решается на выход «в море»: пошли все вперед! И нас сразу, будто проверяя на прочность, встречает высокая волна. Так что сравнение с морем вполне уместно. Первый удар рафта о вал. И он уже не кажется столь непоколебимо-непотопляемым. Брызги и более плотная водная масса окатывают нас с головы до пят. (теперь понятно, для чего дно неплотно подогнано? Правильно, чтоб вода уходила, откуда пришла, назад, в Катунь). А мы что - мы гребем. Того истошно требует капитан и здравый смысл. А заключается он в том, чтобы развить наибольшую скорость. Зачем? Чтобы преодолеть силу тяготения. Дело в том, что богаты горные реки «бочками» – стоящими в течении камнями. И есть у них одно интересное умение – создают они за собой обратное течение. Порой настолько мощное, что ему вполне по силам остановить потерявший ход рафт, и подтянуть к себе. Даже такую баржу, как наш, пятиметровый и груженый, тянущий тонны на полторы. Поддался рафт чарам бочки, она его медленно, но верно потянет к себе.

Даже полуторатонный, как в случае с нашим, груженным. И чтобы его, тока, не попасть под влияние, и нужна скорость. А потому грести нужно слаженно, ориентируясь на рулевого, первого (и главного) на твоем борту человека. И конечно, что есть силы. А есть еще воронки, для такой посудины не опасные. Если, опять же, яро грести. Не то сценарий тот же: «подкусит борт и попытается «кильнуть». Человеку же, даже в спасжилете, в воронку лучше не попадать… Ну, будет о грустном… Разве мы не отдыхе? Дисциплина и осторожность на воде – дело, несомненно, первое. Но не единственное. Есть еще наслаждение неописуемыми горными красотами, пьянительными пейзажами базальтовых и гранитных гор, будто схвативших в тиски мощный поток, (((расступающихся и сглаживающихся по мере приближения к концу путешествия, который проходит уже по нижней Катуни (начинается за порогом перед селом Чемал)))).

Итак, первое потрясение водой пережили – теперь нас потрясают горные красоты.

О горных красотах.

Однако капитан осторожно намекает, что сегодня нам предстоит первое «взрослое» испытание – порог четвертой категории Ильгумень. Пристаем к левому берегу (здесь говорят «делаем чалку» (от причаливать) и идем на разведку, смотреть на «врага». Процедура, как здесь говорят, «осмотра», обязательна. Уровень воды меняется, в зависимости от времени года, а летом, так и месяц имеет значение. Самая спокойная вода – осенью (ходят по Катуни вплоть до октября), самая буйная, «корневая» – в июне. Осмотр нужен для того, чтобы страху на туристов нагнать. Но это шутка. А правда в том, что любая река, а тем более горная, и уж тем паче такая норовистая, как Катунь, «играет» руслом, то есть меняет фарватер. Чтобы его, эту водную дорогу, прочитать, и производится осмотр. Инструктора здесь строят тактику прохождения порога: видят какие-то косые валы, камни… А «чайники» жадно затягиваются сигаретами. Наверное, для того, чтобы помочь адреналину сосуды сузить. Никотин, впрочем, в сравнении с адреналином отдыхает. Этот гормон, говорят медики, выбрасывается в кровь в случае опасности. Готовит наше тело, выходит, к ситуации «бей или беги». Здесь, в глуши, бежать можно разве что к медведям. Что ж, придется бить.

Возвращаемся на корабль, занимаем боевые позиции, поехали! Это один из тех моментов, когда говорить совсем не хочется. Хочется внимать своему состоянию, прислушиваться к себе. На берегу стоят люди, зрители, машут, криком советуют грести сильнее. Молча благодарим благожелателей. Вал приближается. Напряжение нарастает. В такие моменты есть только ты, твоя команда и грозный, ревущий, стремительно приближающийся к тебе вал. Вся остальная жизнь перестает существовать. Капитан ставит рафт на курс и растянуто произносит: «При-гА-товились!». И после жутко короткой, словно сжавшейся паузы – «Пошли вперед!». «Сильнее, - подстегивает он, «еще сильнее!» Пришпоренные страхом и адреналином, гребем как очумелые. Вспоминается сказанное кем-то из великих: «нужно научиться смотреть страху в глаза». А глаза у него, известно, велики. Такими же становятся, верно, и твои. Вот бы кто запечатлел на фото-видео в такой момент… Но все поглощены делом, захвачены борьбой со стихией.

Главное – достойно встретить первый удар. И не уклониться? Как сказать… Пока жить хочется. Поэтому вал, особенно первый, встречаешь (естественно и интуитивно) собравшись, отпрянув от водной массы в сторону борта. Хуже приходится впереди сидящему, которого просто смывало на меня, второго. «Головной» признавался потом, что просто закрывал глаза. Посмотрел бы я на новичка, который бы в его положении не зажмурился. А ведь этот человек прыгал с парашютом, и, вообще, не сказать, чтобы он пороху не нюхал. И добавлял, на будущее: ты меня лови. Я отшучивался: весло можно выронить, оно ценнее. Поэтому ловил я его на плечо, по-хоккейному. Достойная встреча также подразумевает умение как можно быстрее прийти в себя после «погружения» (а ощущение именно такое), и, усадив на место впереди сидящего товарища, что есть силы продолжать работать. Потому что валы – создания трусливые – по одиночке редко ходят. Или стоят, не суть важно.

Нам пороги нипочем

мы их .. нет, не кирпичом,

мы поступим по-хорошему,

мы их рафтом огорошим!

В рвении не забывать слушать капитана: одному ему рафт на «гребне» - цепочке валов - на курсе не удержать. И работаешь, и ловишь проваливающуюся воду, и что есть мочи проталкиваешь весло сквозь очередной кипящий гребень. У очередных ударная сила слабее, чем у первого, потому здесь можно осмелиться грести «правильно»: положившись на крепость шлеи - брезентового ремня, взявшего одну из нижних конечностей в захват, откинуть спину. Впрочем, грести в позе откинувшись едва ли удобнее, зато водички за шиворот зачерпнуть очень даже можно.

Здесь следует оговориться, что «Ильгумень» при настоящем уровне воды можно было пройти по «смягченной схеме», то есть в самое пекло не лезть, не подставляться. «Но ведь мы здесь для того, чтобы адреналина зачерпнуть» – «оправдывает» свой маршрут капитан. Бывают, однако, моменты, когда прохождение порогов становится сверхопасным. Например, в июне, при высокой воде. Тогда капитан может принять решение «обнести» порог «по-сухому», читай перетащить рафт по берегу. А решение капитана на воде (и не только) обсуждению не подлежит. Алекс, немецкий участник сплава, подтвердил, что такое бывает. С ним было на Замбези, река такая есть в Зимбабве. Это уже государство, в Африке. Это материк такой. Что такое материк? Я не знаю, спросите у космонавтов, им виднее. «Никто из нас и не думал перечить. Капитану виднее», делится видением ситуации Алекс.  

После адреналиновой промывки мозг работал чисто, соображалось ясно, как никогда. Появилась какое-то чистое, нет, не веселье – радость. Радость от гор, воды, солнца, людей рядом с тобой. Были еще шверы (еще один вариант написания – шеверы), на рафтерском жаргоне – плюшки, потому что они плюхают, то есть брызгаются. Среди них довольно серьезные (отчасти совсем не шуточные), но мы, почувствовав себя асами, их уже не боялись, встречали лихо, чуть ли не с гиканьем – резкие и отрывистые звуки), а провожали с счастливым смехом беззаботно плескающихся в речке детей.    

После первого дня рафта – второй лагерь

Не успели мы насладиться скорым ходом в (, как капитан, посовещавшись с бывалыми на катамаране и каяке, наставил нос корабля на правый берег и велел всем идти вперед. Чалка. Разбивка лагеря. А место – словами так просто не передать. Но попытаться стоит. Итак, назовем его «пляж среди скал». Он плоский и песчаный, возвышающийся над рекой метра на три (то есть и его скроет Катунь в ее июньской версии). Пологий подъем к нему выложен крупными круглыми валунами. А выше, среди песка и вековых сосен, лежат огромные и не очень каменные глыбы, будто заброшенные сюда каким-то гигантским горным существом. Но сосны с ними уживаются вполне, и даже иногда показывают, что они сильнее своих более древних соседей. Вырастая прямо из под тяжелой глыбы и раскалывая ее. И камень вынужден всю жизнь сосны служить ей постаментом. А вообще пляжик короткий, метров триста. Его припирает к Катуни серьезная гора. Река здесь, кстати, довольно узкая, а потому шумная. Подойти к воде (умыться не обрызгавшись не удастся: стремительная струя отбрасывает от себя волны, которые постоянно бьются о берег, создавая иллюзию морского прибоя. А ночью  Катунь просто ревет, словно напоминая туристу, кто здесь хозяин, а кто лишь гость. Ну да мы и так ведем себя скромно, и, помня о том, что хороший гость всегда знает, когда уйти, уходим на следующий день. Который должен был стать, по словам Артура-инструктора, «веселым».

и дальше по воде

Потому, что нас ждал порог пятой категории «Шабаш». А ждал потому, что туристы мы активные. Не сказать, что плавание (нет, все же ход) до него было легкой прогулкой. Ведь мы уже находились в сборище швер-плюшек – Кадринской трубе. Зато каких красот насмотрелись, какими только пейзажами не налюбовались. От каких стен мощно отгребали. Как умело обходили места с встречным течением. Где это было можно, конечно. Ну, да что расписывать. Сами, попав сюда, все увидите. Да, да, сюда именно попадают, а не приезжают. И выбираются на рафте. И чтобы выезд этот медом не казался, существуют «страшилки» вроде «Шабаша».

А вот и он, легок на помине. Пытаюсь дилетантским взором определить, что же в нем от пятой категории-то. Наши наставники толкуют о каких-то косых валах, коварных бочках… Ну да ладно, как-нибудь переживем, и то, и другое. И чтобы все же поднять шансы переживания, чалимся, теперь к правому берегу, перед самым сужением русла, и идем на разведку. Пока опытные высчитывают (просчитывают) маршрут, «чайники» идут фотографироваться. По правому берегу вдоль порога лежат увесистые валуны. По ним, пусть осторожно, скакать все же можно. А значит можно обстрелять из камеры Сергея, идущего первым на штурм грозного «Шабаша». Судя по тому, сколь миниатюрным был каяк при сопоставлении с волной, можно было вообразить размеры чудовища.

Щелчки отзвучали, инструктаж проведен, молчаливо рассаживаемся по местам. И, кажется, боимся меньше, чем Ильгумени. Вспоминаю слова Павла, нашего капитана, что бояться все же надо. Чтобы быть готовыми к неожиданностям. Но мы то, команда инструкторов и кучка сумасшедших туристов, готовы уже, думается, ко всему и на все. И вопросы вроде «на кой мне это надо» уже не родятся. На их место пришло удовольствие от борьбы со стихией и радость от ощущения единения, если не сказать сроднения, с товарищами по счастью.

Шабаш уже заждался нас. Но не дождется, говорим мы про себя. Используя обратное течение вдоль берега, отходим от врага подальше (немного отступаем от врага), пересекаем поток, и, как оголтелые, уже несемся навстречу «Шабашу». Небольшую подлость он нам, однако, уготовил. Развернул-таки нас после первого вала. И мы, с мыслью, озвученной Саней из Питера, что «вот так люди и переворачиваются», лагом, то есть бортом, пошли встречать второй вал. Кто или что уж там выправил ситуацию – не знаю, вряд ли я мог соображать ясно, но второй вал мы встретили кормой. Которая у рафта такая-же, как нос – попробуй отличи! Остаток буйной воды прошли прямехонько. А главное – на «киле». И получили свою порцию «молодцов» от капитана. И инъекцию адреналина в кровь. А укольчик-то был волшебный: наших кожных покровов он не повредил. Таким был «Шабаш», выбивший из наших душ последние страхи. Так нам тогда казалось…

А на деле…

Третий лагерь и дневка

Но до дела, точнее, до его продолжения, было еще далеко. Вскоре после «Шабаша» мы «бросили якорь» по правому берегу «Катуни». Прошли, правда, в этот день какие-то два часа. Но виноваты в этом не наша лень, а Катунь, так рано приготовившая для нас идеальное место не только для ночлега, но и для дневной стоянки - «дневки».

Итак, все еще опьяненные коварным порогом, выгружаемся на берег и осваиваемся на новом месте. А виды здесь какие! Катунь широко разлилась, успокоившись по нашему берегу, проходя свой правый поворот по широкому радиусу. И там, где мы, водоплавающие путники, выгрузились, она тиха и плавна. Ну, прямо-таки мирная равнинная река. Это, конечно, преувеличение. Пятьдесят метров ниже, и Катунь, словно отдохнув в закутке, берет с места в карьер, по перекату с шумом устремляясь дальше.

Но свято место пусто не бывает – здесь уже есть наши коллеги-рафтеры. Была здесь и баня, что стояла здесь уже до этих наших соседей и до предыдущего их (и нашего) подобия. Банька представляет собой горку породистых камней, которые изможденные, грязные туристы нагревают на костре и, нагретые «до белого каления», «берут» в полиэтилен или палатку, натянутую между четырех жердей. Судя по уже сооруженному пластиковому навесу, наши единомышленники будут очищать свои бренные тела и нетленные души уже сегодня. Наш черед завтра настанет. Куда нам торопиться? Мы же на отдыхе. Дружно перетаскивая поклажу в уютный сосновый лесок – место будущего лагеря – замечаем по левую сторону русло высохшей реки, корректнее говоря – безводной, выстланное белым песочком. А по другому берегу «реки» сразу начинается довольно крутой подъем. Но это не гора. А что? Терпение, дорогой читатель, необходимо иметь. Выбираем место для палаток, отпинываясь от присутствия на «плацу» шишек, вешаем насквозь мокрые мореходные доспехи на растянутую веревку (наши инструктора – не люди - просто реактивные какие-то создания - когда успели?), и в остальном наслаждаемся приятнейшим расслаблением, какое только можно вообразить. Тут наши немецкие друзья осторожно так, заговорщически делятся со мной «открытием». «А ты знаешь – это ведь не впадающий ручей (имеется в виду тот, «пересохший») – это ведь Катунь. Мы на острове. И то правда. Стоило отойти метров двести от лагеря по этому самому песочку, как он превращался в прибрежные валуны. Круглые, укатанные Катунью, которая в период июньской «течки» закатывается здесь по ним и, окатывая наш непродолжительный (метров 250 на 100 всего) остров, выкатывается в том месте, где у нас баня (завтра будет), и катится себе дальше. Место вкатывания особо не обозначено, но тем красноречивее это говорит о характере реки. Взбирается, куда ей только вздумается. На ее ход здесь, по островку, в некоторые периоды (в периоды ее буйства), указывают и пригнутые, как-то неловко стоящие сосенки, и камни, будто нарочно разбросанные среди хвои.

Палатки воздвигаются скоро. Я бы долго мучился, но мне повезло. Меня, как человека, кроху понимающего «по-ихнему», прикомандировали к немецким гостям. А как они разбираются во всяких рюшечках-запоночках! Даже шутка сама собой напросилась, де, «это вы, немцы, наверное, все это затворы придумали». Так толково они с ними, замочками-креплениями обращались.

Пока суть да дело, задумываю опробовать Катунь вплавь. Ну, хотя бы у берега. Хотя бы против течения чуть-чуть продержаться. И, пока не подозревая о тихой заводи в начале острова, иду к «банному месту», окунаюсь в холодный, градусов 13-14, кипяток, и усиленно «кролю» против тока. Недолго, от силы с минуту, поупорствовав, сдаюсь на милость победителю и решаю, что более разумно будет сотрудничать с ним. Благо Артур заверил, что «вылезти там будет где, только сильно не увлекайся». Какое там сильно – страшно ведь. Не успев толком вкусить «подхват» водной тяги, начинаю торможение, разворачиваюсь к стихии лицом и рулю к берегу. Пытаюсь встать, зацепившись за грунт ногами. Не тут то было – ног оказывается мало, Куда там – камни скользкие, и ступни скачут по ним, как по намыленной терке. Тогда рулю еще к берегу и уже на мелководье цепляюсь всеми четырьмя конечностями за грунт и только так, в горизонтали, гашу скорость до остановки. Поднимаю голову – унесло же, однако. Вниз по течению даже не смотрю. Босоногой ощупью выбираюсь на берег, и что я вижу? Передо мной – почти отвесный подъем. Пусть и не каменный, а поросший деревцами. Лесистый, словом. Но крутой. Почему-то отметаю возможность пройти вперед, туда, откуда приплыл. И выбираю путь наверх. И ну карабкаться. И цепляться за корни, за кустарники. Уже и оцарапался. Вдруг понимаю, что не ожидал я такого испытания, не готов был. А потому оглянулся назад. Ба! А река-то уже метров на пятнадцать ниже. И осознаю я тут: выхода нет, только вперед, кончится когда-нибудь отвес. Да и хорошо, что есть за что ухватиться, чтобы подтянуться. Серьезно попотев и уже чуть не озверев, выбрался таки на свободу. Которая находилась в сосновом лесу, вроде нашего энского, в виде тропинки (далеко от цивилизации уйти я не мог), которая вскоре пошла вниз. Этот-то склон и был поросшим сосной. А за ним, за склоном, открывалась просторная открытая площадка – плато. Высокогорное или нет, не знаю. Наверно, все же нет. Итак, я крадусь в лагерь. Потому что босиком. Неуютно, зато – к своим. Свои пропажи бойца и не заметили. Потому что разбредись они по предобеденным делам. А день был жутко жарким. Где от пекла спасаться? В Катуни – вариант действенный, кратко окупнешься – и ты снова рад этому миру. Где-то на час. Потом надо снова охлаждаться. Другой вариант менее эффективный, зато продолжительный и чреватый, к тому же, грибным супом на ужин. Ведь горка, что на плато ведет, здесь сосной поросла. Прямо-таки настоящий бор в миниатюре. Почему она, сосна, всю горную площадку не покрыла, не знаю. Но грибов наши искатели и так не на один суп насобирали.     

Продолжение воды

Итак, наутро после дневки с баней готовимся идти дальше. Да, вялость в членах после баньки-то. Уже привычная и необходимая процедура упаковки в бэги, и понесли их (бэги к воде). Паша деловито шнурует цилиндры, подаваемые ему с берега в баржу. Так бэги становятся с баржой одним целым. Сейчас Артур с Толиком подкачают свое плавсредство – катамаран, доведут его до мореходной кондиции, и все – прощай дневка с банькой, теперь и нам вслед за пожитками нужно будет слиться с лодкой. Команда лениво напяливает на себя жилеты, каски. Отвыкли за день бездействия от рафта. Ладно, расселись, выходим в «струю» и идем дальше. И смотрим на водную дорогу, и на горы вокруг, всюду глядеть успеваем. Процесс созерцания иногда прерывается рассказом Паши-капитана о каком-нибудь историческом событии, имевшем место в этих краях, о горах. Потом опять созерцание. И чтобы шею больно не крутить, крутит лодку капитан. Идиллия, спокойствие? Как бы не так. Вот уже капитан командует готовность, а переводчик дублирует по-английски: ready! Go! Так короче, чем по-немецки, а команда должна быть как можно более короткой. Итак, перед нами очередное препятствие: пересекающий почти всю реку и почти по диагонали вал. Что-то там на дне такое было, что заставило водный поток «переломиться». Место перелома шумит, ревет. Вальяжно так, самоуверенно (после Шабаша то) встречаем препятствие. На первый взгляд безобидное. Привычно расталкиваемся до первой космической. Удар, брызги, все как положено. Но: через пару секунд вдруг понимаем, что команды – работать дальше или весла сушить – никто не отдает! Немцы смотрят на меня, я на них. Оборачиваюсь – а корма пустая. Капитан за бортом. И не один. Светы, что за мной третьим номером сидела, тоже нет! Развернула нас тут Катунь, как хотела. А хотела она, видимо, так, чтобы мы увидели несомых течением Пашу и Свету. А плыли они позади лодки, что необычно. Обычно забортный человек лодку обгоняет. А в это время.. я посмотрел на берег. Чтобы сориентироваться, понять, куда нас несет. А берег-то стоит, и будто бы даже вспять пошел! И водичка так весело, зазывно взбугрилась перед моим, левым, бортом, который оказался ближайшим к бочке. И я завороженно внимаю этому зрелищу. Недолго, впрочем: осознал я вдруг, что подозрительно низким вдруг сделался мой борт. А водичка себе бурлит. Поднялся рывком мой борт, и снова стал тонуть, как-то судорожно вжиматься в воду. «Кусает!», пронеслась паническая мысль. Вовремя вспомнил слова инструктора: «будет кусать борт, резко вставайте и налегайте на мешки». Чтобы борт, значит, облегчить. Верите? Помогло. Вода была уже была на грани перелива. Что было потом? Не то кто-то крикнул «табань!», то есть «отгребай назад», не то сами об этом догадались. Важно, что вырвались мы из ловушки, вновь обрели под килем течение и на пригорке кормы капитана. Вперед его не унесло, как обычно бывает с «забортным» человеком. Почему? Катунь так распорядилась. Чем могло закончиться «кусание», зевни мы еще немного? Неминуемым «килем», опрокидыванием, то есть. А это, как выразился инструктор, в случае с груженым рафтом, большой «геморрой». Народ может рассыпаться по реке, в придачу потерять весла. Как без весел по Катуни ходить, ума не приложу. Рафт нужно «чалить», то есть прибивать к берегу, в перевернутом положении. Та еще морока. «Пустой рафт можно даже одному на киль поставить», делится опытом инструктор. И это на воде? Верится с трудом, ведь масса у лодки немалая. Ввосьмером по суше тащили – мало не показалось.

Я сперва подумал, что Паша за Светой за борт сиганул. Однако нет, говорит, смысла в том нет. Из лодки (или каяка, или катамарана, в общем, с возвышения) помочь человеку легче. Хотя моральной поддержки – я в воде не один, и мне не так страшно – думается, нельзя сбрасывать со счетов. Вот такой мы сюрприз получили, откуда и не ждали. И урок вынесли – негоже расслабляться: не порогами едиными грозна горная река. Света, оклемавшись, решила еще раз за борт сходить, уже добровольно, для убиения страха. Сижу, говорит, боюсь. А раз боюсь, надо преодолеть. Так враг – страх выпасть – был Светой побежден окончательно. А вот еще один, более бережный способ: перед посадкой команды в лодку поплавать немного тут же, на месте, уже в жилете, каске. Без весла только. Мокрый уже не намокает – гласит рафтерская мудрость.

Вот видим справа по борту пляж, какие на Катуни все же редкость. И мы собираемся здесь, кажется, «чалиться». Зачем? Инструкторам, им виднее. Пляж действительно огромный, он напоминает пустырь. Посреди этой пустыни лежит груда правильно сложенных камней. Пирамида и высокая и широкая, как бы не больше метра высотой, и мы уже знаем, что это – баня. Кто-то комментирует: да, здесь могут рафтов десять париться – человек пятьдесят-семьдесят, то есть. Но место, где мы стояли на дневке, гораздо уютнее этого, и мы тому радуемся. Но нас явно куда-то ведут. Вот пляж переходит в кусты, в которых скрывается каменистая тропа. Небольшой подъем по ней – и мы на крохотной полянке перед горой, то есть мы у ее подножия. И это ее подножие образовано черной и гладкой породой – базальтом. Инструктора поливают камни водой – и на них проступают какие-то знаки. Какие-то символы, надписи. По сложности до китайских иероглифов им далеко, так, полукружия и черточки. Они выцарапаны в камне, причем эти бороздки не шире пальца и очень поверхностны, не глубже пары миллиметров, наверное. Кажется, сам бы вот так взял камень и, недолго попотев, отметился. Однако следы эти - дело рук древних людей, что тысячелетия назад здесь обитали. Фото современных людей в рафтерской униформе на фоне памятника письменности. Но людям надо идти дальше, и они возвращаются, растянувшись вереницей, на корабль. Нет, дай, думаю, посмотрю, что это за гитара, что одиноко лежит на пригорке. Настоящая гитара, но она свое уже отыграла, без струн. На тыльной ее стороне надпись, как и та, наскальная, выцарапана, но эта поглубже, почетче. Итак, пытаюсь вспомнить: «Здесь были (нет, не чуваки, не кенты, но кажется) ребята из Бийска, Новосиба (и еще откуда-то). Мы сильные и смелые, но е…утые. Вчера мы кильнулись в Шабаше». Там стояла дата, но я на ней вниманием не задержался. А зря. Кажется, седьмой месяц там стоял. Хотя, с другой стороны, так ли важно, когда они кильнулись? В Шабаше, насколько я смог усвоить, переворот рафта – не такая уж и редкость.

Но мы уже отчалили от пустынного берега и идем дальше. А река все шире, а горы все дальше от нее отступают, все более пологими становятся. И грести приходится все чаще. Не в препятствиях, но на «равнинке», для разминки и для увеселения хода. Катунь уже так не несет, как в начале, от Яломана до Ильгумени, и уж тем более не так, как в Кадринской трубе – от Ильгумени и до Шабаша. Есть у ветра на Алтае одно примечательное свойство, для водников мало приятное. Он имеет обыкновение дуть против течения Катуни, в этом случае он будет, наверное, северным. Так вот наш сплав после дневки пришелся как раз на один из таких дней. Парусность у рафта не маленькая, и скорость гасится заметно. И уже устала попа сидеть на мокром от нее же, попы, борте. И ты уже красотами почти пресыщен, и нападаешь на капитана с вопросами: Паша, ну когда, когда твой обещанный порог Тельдекпень). А Паша и отвечает: скоро, уже через два поворота. Однако поворотов мы прошли уже сто два. Когда же, Паша, уже сто два… А он, оказывается, по горам считает повороты, он с высоты своего положения «мелкие» кривые не замечает. Ну, вы только представьте, сколь гигантское это творение – гора… Еще до нее километров двадцать, а кажется, рукой подать. Есть одно средство при ходе против ветра – водный парус называется. Опускаете весло в воду и, если чувствуете на нем тягу, значит, парус работает. Включаем парус всей командой – будто бы побыстрее пошли. Главное – верить.

Останавливаемся перекусить на левом берегу. Здесь чуть выше пляжа с кустарником – просторный луг. А он кузнечиками – кишмя кишит. И ветер теплый такой – вот бы так на реке. А чай какой вкусный, и сгущенка, что так и норовит с куска хлеба капнуть. И бутерброды, Мариной-поваром еще на дневке заготовленные! К этому моменту мы уже часа три прошли! Уже устали порядком, а нам еще предстоит испытание – Тельдекпень обещанный. В этих местах уже жизнь на берегах стала показываться – не то, что вначале. И жизнь эта уже здесь идет по-нашему. Видим на противоположном берегу – а до него в том месте было прилично – метров триста-четыреста – машинку. Что-то вроде Тойоты RAV-4. И человечка, тоже видим. И то, что он машину омывает, в реку зайдя, тоже. Как тут не спросить немцев, возможно ли такое у них. Возможно, следует ответ, но вот только выложить за процедуру придется едва ли меньше, чем стоит эта машинка. Как говорится, без комментариев. Если до сих пор воду можно было пить прямо из Катуни, что многие делали, с разной степенью доверия, правда, то теперь – лишь по большой нужде. Нет, справлять большую нужду – это другое.

А мы все идем, ловим в каски свистящий ветер. Оказывается, он и для рафтеров первый враг, не только, скажем, для велогонщиков. Доходит даже до смешного. Артур рассказал такой случай. При выходе из Чуи в Катунь их катамаран-двойка был так встречен, что им с напарником пришлось вложить в весла последние силы, чтобы хоть немного двигаться. Представь, говорит Артур, река несет, как и должна, а мы стоим, хоть ты лопни. Известно, что в спорте для увеличения последних сил применяется допинг. Артур с партнером, за неимением другого, задействовали проверенное средство. Иначе – психодопинг. Или еще точнее – крепкое русское словцо. Видимо, не одно, а их, нерушимых, хитросплетение. И только так прорвались. Видите, и Катунь-матушку приходится порой уговаривать. «На этот случай», продолжает Артур, «имеется у водников особый причиндал: водный парашют. Натуральный парашют, вроде тормозного у самолета. Забрасываешь его перед судном в течение, и оно тебя тащит». Во в какие таинства водного спорта мы проникли, лишь на недельку заглянув на Катунь!

Да, а нас все ждет Тельдекпень. И ему еще придется потерпеть. Потому что мы опять «чалимся», и теперь, по закону шахматного порядка или просто для разнообразия, по правому берегу. И он здесь ужасно каменистый. Ужасно, то есть камни такие большие и белые и острые и за ними вода сразу глубокая-глубокая. Это судя по тому, что инструктора нас просят в воду без нужды не прыгать. Что мы тут смотрим? А сейчас по тропинке суровой и крутой взойдем и посмотрим. И видим мы дорогу из щебенки, а на ней машинку, и люди из машинки выходят и идут по дороге, что вдоль Катуни тянется. Идут вместе с нами, но недалеко, до мостка деревянного, необходимого для продолжения автодороги. Мост без перил, из досок поперечных, соединенных продольными. И мы, униформированные бордовыми костюмами рафтеры, на нем останавливаемся. Как и прочий люд, но у нас численный перевес. Ничего, мост всех выдержит, хоть и дышит немного. Чем мост примечателен? Перекинут он через микро-ущелье, внизу которого шумит ручей. Мало того, ручей этот гору проломить умудрился, ниспадая. Вот в это вертикальное окно люди и смотрели на водопад, и фотографировались на его, окна и водопада, фоне, для того и толпились на дощатом мосту.                          

Бесконечный день, не пасмурный и не солнечный, что-то между. Где-то там, между недалеких уже гор, затаился он, Тельдекпень. А над горами теми тучи хмурятся, те горы – эпицентр мрака. Там должен быть порог, дальше уже некуда, если уж он вообще есть, то там, между этими горами. И сердце сжимается в предвкушении опасности, и кажется, идем мы в сам ад, к дьяволу в гости. А река широка, есть уже и волне где разгуляться. Речной и мелкошажной, но все же волне. И вот капитан командует: «чалка по левому берегу». Для осмотра, значит, порога. Какой порог на равнинной (почти) реке? Здесь и горы-то отступили, и берег песчаный. Так что рафт можно подтянуть, и он под собственным весом брюхом за грунт уцепится (наляжет на берег). Вообще то неохота куда-то идти. Но мы идем. Взойдя по вовсе не горному песчаному склону, почти натыкаемся на деревянные вспомогательные постройки отдыхающих. Но не по технологии, как мы, а по-дикому и по-тихому. Да, а мы шагаем, быстро и в то же время вяло, по равнине. Редкий кустарник и трава, вполне проходимая. Так что и тропа не нужна, да ее толком и нет. И далеко ведь тащить свое тело потребно. Нет Паша, наверное, решил сегодня, что если уж мучить туристов, то по полной. Зачем за километр чалку делать? Но это все нытье, самосожаление. Растянулись мы по полю. Алекс признал в каких-то невзрачных растениях, которые цветами-то можно назвать лишь с натяжкой - эдельвейсы. Они в Альпах есть. Но там их рвать нельзя. На Алтае тоже нельзя, кроме одного. Один можно. Якобы. И Алекс сорвал. Я у него, понятно, поинтересовался, что же в них, эдельвейсах, ценного? Кроме названия дворянского, по-русски – благородно-белый. Может, лекарственные они? Польза от них какая другая есть? Ничего внятно Алекс не ответил, и я резонно решил, что у природы свое представление о пользе. Только вот человек-то о нем, представлении этом, откуда знает?

Ага, видим сужение реки, причем резкое.

По воде – продолжение

Посмотрев на врага и сбоку, и сверху, мы пропитались серьезностью предстоящего. Но назад идти было легче – адреналин уже работал. И знакомое состояние – разговаривать не хотелось. Шла подготовка к бою. Саня спрашивает: «страшно»? Молча и сдержанно киваю. «Вот так же перед прыжком с парашютом». И Алексу-немцу говорю, больше для успокоения себя и для снятия стресса молчания, и для вежливости, что думаю, что проблем у нас не будет, пронесет нас между этими каменными берегами как на реактивной тяге. Но говорю я это скорее для придания уверенности самому себе, и в голосе своем же чувствую тяжесть, напряженность, преодоление. Кажется, замечает это и Алекс и, внимательно поглядывая на меня, молчит. И все же не сказать, что состояние полностью со знаком минус, что-то положительное в этой подготовке к порогу я в себе отметил. По крайней мере, нытья не было, как весь долгий день сплава, ни в душе, ни на языке. И было какая-то радость мазохиста, мол, если и силен соперник, то легкой победы у него не будет. Посражаемся!

Паша командует занимать позиции. А как примолкли-то все! Катамаран ушел вперед. А где каяк? Не вижу. Но не важно. Выходим на фарватер, впереди чернеет сужение реки – порог. Всматриваюсь в его пасть, чувствую учащающееся дыхание. Смотри, говорю я себе, запоминай эти мгновения. И куда ушла та смертельная усталость? Наплываем, иначе не кажешь. Капитан уже скомандовал грести вполсилы, и я замечаю, как легко идет лодка, как слаженно работает команда. Короткие и частые гребочки, но какая синхронность! Появляется легкость на весле. И наш катунский крейсер, кажется, становится таким хрупким и невесомым, а борт таким низким! А там уже шумит, и мы идем туда, в центр шума. И, как всегда, капитан перед входом в «дорожку» затребовал максимальную скорость. Ну где вы еще встречали такой способ прохождения препятствия – ускорение? Выдавливаю из себя уже привычный дубляж ready!, go! и немецкий для Пашиного «еще сильнее!» - noch stärker! – и дивлюсь сам себе – как у тебя окреп голос то, а? Но главное – наблюдать. То устремление реки в каменную калитку, что мы видели с берега в виде белесого взбугривания, здесь, изнутри, из центра события, оказалось двумя гигантскими струями („назовем их полукатунями“), сливающимися (сталкавающимися) друг с другом в борьбе за право пройти первым. Пусть себе борются, мы то здесь при чем? Мы же им сильно не помешаем, тем, что сунемся на шлюпке между ними. Они (струи), нас и вправду, приняли радушно, как я на старте и предсказывал (пронесемся по ним да и все дела. Но предсказание сбылось только для входа в порог. Ну, или в турбину, коей представлялся поток, сжатый каменными берегами и оставивший этому потоку метров двадцать. А дальше – мы летим, несемся по гребешку (или по дорожке). Такой безобидной, на первый взгляд. Я тут принял на себя некоторую инициативу, на что мне Паша позже попенял. Дело в том, что на команде „левый, стоп“ я должен был просто вынуть весло из воды. Я же решил, что понимаю руление и чувствую корабль. Поэтому, при команде „стоп!“ резко и кратко табанил, выравнивая лодку. И облегчая непосильную, как мне казалось, работу правым. Поскольку на мое вмешательство лодка реагирвала моментальным выправлением курса, А Паша – командой „все вперед“, я поздравлял себя за умничанье и видение ситуации. Но каким-то невообразимым образом – вот хитрый, коварный поток, мы пару раз оказывались в „кармане“. Карман – это такой скальный закуток, где часть течения либо закручивается, либо вовсе идет навстречу основному току. Хотя, может быть, попадание в карман, дело естественное, и это вовсе не ошибки в пилотировании? Как бы то ни было, из кармана оба раза приходилось „оттабанивать“. Причем тяжело и даже тяжко, словно уговаривая реку не прижимать нас к столь близкой скале. Один гребок – будто бы без толку! Еще один, еще! И, пошли, и вот уже снова летим по дорожке. А во втором кармане я будто уснул! Левый, стоп – это я выполнил. А когда поступило „левый, табань!“, я продолжал находиться в „стОпе“. Отдохнуть, что-ли, решил. Потом дошло до меня капитанское „левый, табань“, будто личная просьба. И опять, не сразу „карман“ согласился отдать нас течению. Но вырвались. И вздумали ударить по рукам в знак победы. И тут от Марины приходит отрезвляющее: „рано!“. Там еще один! Что еще один? Порог? Вообще-то „официально“ Тельдекпень считается состоящим из двух порогов, ступеней ли, I

и II. Но тогда, в процессе, этого до нас не доводили. Тельдекпень, и все тут. Где уж он там был, второй, я, признаться, не заметил. Кончилась „белая“ вода, молодцы от капитана, можно и по рукам ударить. Ритуал мы отправили, уже пройдя мост. На котором были люди. Зрители. Сопереживали? Или равнодушно созерцали? Какая разница? Немцам я предолжил версию (разочаровавшегося в людях, гонимого страхами одиночки), хоть и прикрытую насмешливо-торжественным тоном: „они хотели видеть нашу кровь“. И что? Немцы согласились, хоть и шутливо.

В этом пороге Паша все же сорвался на „греби, с..а!“. Где-то там, на выходе из таинственного „Тельдекпень-2“. Причем подстегнул он таким крайним способом правый борт. В основном немецкий. Надеюсь, немцы буквально не поняли. Но грести начали одновременно с взглядом на меня, переводчика. Сообразившего, что и к чему лишь тогда, когда все было уже позади. Мой дубляж пока дойдет... Поэтому могу сказать: с переводом команд я не справился. Думаю, с передачей всего остального – более или менее. Но вот команд.. Команду слушаешь сам. И получая, выполняешь. И то здесь нужно отцедить, твоему ли она борту дана. А перевести, да еще на другой, не твой, борт... Я вам скажу, как не напрягался я это сделать, я чувствовал прямо-таки физический барьер в мозгу. Иногда, конечно, удавалось среагировать и крикнуть. Но тогда… я забывал грести сам. И ловил себя на этом. И пока ловил и включался, подавалась уже другая команда. Хорошо, немцы толковые попались (как в таких случаях говорят) и понимали моментально. Но перевод команд? Хотя… хотя для меня переводить команды – не впервой. За год до рафта работал с немецким дрессировщиом. Пока научился команды до нашего собаковода внятно доносить – дня три прошло. Сильнейшего стресса. Во-первых, потому, что перевод – деятельность мыслительная. И нужно подобрать вариант. То есть нужно время. Ну хотя бы секунда. Во-вторых, когда человек кричит, это действует на психику, в том числе и переводчику, и только затрудняет понимание. В третьих – я не из горластых. Но из задумчивых. По природе. Нет, приходилось мне в жизни орать, и даже очень неплохо выходило. Но это не мое естественное состояние, аффективное, включенное. От противного: черт с вами, достали, если надо, то я смогу. Поэтому, возвращаясь к переводу команд, переводу -  адекватному - „прямой речи“ по эффективности, я (на данный момент) утверждаю – дело это близкое к невозможному. Пусть исследователи мозга считают, сколько энергии дОлжно затратить, чтобы быстро образовать связующую синаптическую дорожку. Или другую, экстренную, что-то вроде короткого замыкания. Но это отступление.

А ведь серьезным был этот затяжной порог-пронос. И вот вам такой момент в подтверждение. Не успели мы выйти на спокойную воду, как услышали летящую над Катунью совсем неотредактированую речь дяди Сережи-каякера. Направленную в сторону катамарана-двойки. Кто-то крикнул, мол, чего ругаешься, Сергей? Оказывается, катамаран, а если более человечно, то Артур-инструктор с Толиком-стажером, попал здесь в ситуацию, в которую такое „проходимое“ судно, как катамаран, попадать не должен бы. А произошло следующее: катамаран входил в порог первым. Пройдя ворота, Артур с Толиком решили пропустить нас, то есть рафт, вперед, и для этого „заглянули“ в ближайший карман. Ну а в карманах, случается, водовороты живут. Вот воронка их „на попа“, попой, то есть кормой, книзу, и поставила. По словам Сергея. А если судить по его крику, то виной тому – недостаток пилотажного мастерства. Вслед за криками катамаран подошел к нам. Надо было видеть лица его рулевых. На них была написана вина и растерянность. Особенно у куда более оытного из них Артура. Таким я его ни до, ни после, не видел. Не знаю также, зачем катамаран к нам подошел. Может быть, и с какой-то практической целью. Но мне показалось, что исключительно за моральной поддержкой. Артур и Толик как будто искали в нас какое-то спасение. Кров, укрытие... Вот таким коварным был второй, двойной порог „Тельдекпень“.     

Четвертый лагерь

В четвертом лагере мы „потеряли“ питерскую составляющую нашей рафт-команды, у нее подошли сроки. У Светы – на самолет. У Сани – по коням. Рафт – судно тяжелое, а потому приросли мы Артуром с Толиком. Поэтому катамаран их сдуть пришлось и дальше отправить сушей. Теперь Артур был моим загребным, теперь ритм я по нему выстраивал. Правда он, как на носу сидящий и имеющий больший выбор в применении весла, им, веслом, и орудовал „в окружную“. И плавно, округло так, без резкостей, с большим, далеким отклонением корпуса за борт.

Итак, мы идем дальше. Спокойные и умиротворенные: самое страшное пережили. Капитан, правда, расслабляться не велит, поддерживает страховую кондицию народа (опекаемых). Чувствуется, что для Артура присутствие на борту кого-то, чьим указаниям надо подчиняться, не совсем комфортно. Он то и дело без приглашения крутит судно, Паша противится притязаниям с носа на его кормовой трон, но лишь пару раз, непродолжительно и только словесно. Весла использовались сугубо по назначению. Так что теперь у нас было два капитана. Это как в советское время: два вагона-ресторана в поездах, покидающих родную землю. Или в тех, которые, хотя родине и не изменяли, могли иногда иметь пассажирами иностранцев. Нет, наши капитаны не поделились на „ихнего“ и „нашего“, как вагоны… вот в таком окружении авторитетов мы шли дальше.

Жаль, Среднюю Катунь „Ак-Тур“ планирует урезать до места нашего четвертого лагеря. Жаль потому, что и ниже посмотреть есть на что. Хотя, с другой стороны, для начинающих „воды“ было многовато. Взять хотя бы вчерашний сверх-переход часов в восемь длиной. Не забыть нужно и ощущения в следующем – пятом и последнем – лагере. Очень необычные ощущения, но к воде имеющие самое прямое отношение. Но до них мы еще не дошли. А идем мы по-прежнему по реке Катунь. Река все чаще представляет собой ступени: на „площадке“ вода копится – здесь река разливается и едва течет. Такие места называют также „болотом“. Болото для рафтера – не погибель – но большая работа. Но болоту надо опорожняться. Ну хотя бы облегчаться. Что оно и делает, сливая излишек влаги через „запруду“ на следующую „площадку“. На перекатах Катунь вновь похожа на себя, свободолюбивую богиню-баловницу. Здесь будут стоять неминуемые камни – „бочки“. Как напоминание – горная река -  расслабляться рано. Если двумя-тремя днями выше бочку лучше было оставить по боку, не то эта госпожа попросит осмотреть ее со спины, а если вы засмотритесь – как мы после дневки, наглые и самоуверенные – она может осмелиться попросить вас об одном одолжении. Что у нее на уме, можно только догадываться, но она не только бесцеремонно хватает созерцателя, насильственно приближая к своей спине. Она еще и пригнуть его пытается. Мы тогда столь скользкое предложение вежливо, но твердо отвергли. Правильно, наверное, поступили.

Это судя по тому, чему мы стали свидетелями. Капитан завидел впереди огромный камень. Да, я выше начал было – „если раньше“… „Бочку“, пожалуй, всегда лучше (или нелишне) оставлять побоку. Даже в нижнем течении, в чем мы убедились в последний день нашего сплава. Так вот, камень завидел капитан. По виду с бочкой в обычном понимании он не ассоциировался: слишком большим был. Метра три-четыре-пять высотой, с неотвратимым бревном на вершине, как символом мощи Катуни. Или индикатором возможного уровня воды в ней, если менее романтично и более практично. Глыба стояла примерно посередине реки, но справа от основного русла – „струи“ – которая нас и несла. Струю махина все же цепляла и, соответственно, завихрения ее после препятствия должны были быть. И они были, то есть она – воронка, или он – омут, или опять же он – водоворот. Причем такого размаха – или все же раскрута – что занимала карусель чуть ли не все русло. Зрелище страшно впечатляющее и страшное для особо впечатлительных. Головокружительная вертушка нас как-то жадно, неожиданно потянула в свой центр, а весло мое вдруг против ожидания и предсказания дернуло, сейчас уже не помню куда, но помню, что стихия его чуть не выкрутила из правой руки (сидящие на левом борту держат весло в правой руке, и наоборот). Ох-ё! – только и смог крякнуть я, потирая получившую свою долю боли кисть и, как кролик на удава, трепетно поглядывая в образовавшуюся вдруг горловину омута, которая издала какией-то чмокающе-плещующие, хищные звуки сожаления об упущенной добыче. Паша заметил мою неловкость и вслед за понимающим „ага!“ участливо засмеялся. Касательно воронки Паша и Артур оставались бесстрастными. А вот в отношении наших коллег-рафтеров, что стояли на отмели, образовавшейся за камнем в сторону берега, они проявили участие. Молчаливое, правда. Почему так? Ведь коллег, да и вообще отдыхающих, рассыпанных по берегам, здесь принято шумно приветствовать. Потому, что молчали они. „Странно“, говорит Паша, „рафт вроде с ними“. Так и есть, синяя лодка стояла рядом с необычно притихшей группой, также одетой во все синее. „Надо было бы чего, крикнули бы“ – сказал Артур. И больше наши инструктора ничего не говорили. Кстати, рафтеров Паша заметил издали, а вот рафт виден не был. Именно поэтому мы пошли ближе к бочке и так невыгодно задели воронку. Обойти ее воможности почти не было, но ведь сосать она нас стала именно тогда, когда мы на молчунов, оглянувшись, смотрели. Потому и омут просмотрели. Так, притихнув, и ушли мы оттуда. Вернее, Катунь нас оттуда унесла. И вскорости донесла до примечательного места.

Зачатки Катунской ГЭС

Тем, что здесь должна была быть построена ГЭС. Когда-то в застойные восьмидесятые. Но сам факт нашего похода говорит о том, что ее – плотины – до сих пор нет. Но есть ее остатки или начала, как хотите. Следы, словом. Это две бетонные глыбы, воротами стоящие по обоим берегам живописной реки. А еще есть свидетельство намечавшегося вмешательсва человека в природу, выразившееся в картине сомнительной художественной ценности. Назовем ее „дыра в горе“. Для закладки взрывчатки, значит, чтобы гору эту своротить. Удалось, к счастью для туристов и их сопроводителей, лишь развороить. Якобы потому застопорилось дело, что рабочие дальнейшему варварству воспротивились. Рабочие? Верится с трудом. Но говорю, что слышал. А ведь основательно готовились запруду учинить. Даже мачты ЛЭП на берегу поставили. И до сих пор оставили. Две всего, правда. Но с проводами, по которым, пошутил наш капитан, „ток по замкнутой цепи бегает“. Раз их до сих пор никто не оприходовал...

Так и осталась Катунь столь же красивой, какой ее видел тот самый древний человек, что ниже Шабаша камень оцарапал. И все же этим миром правят, принято считать, деньги. И чтобы эта универсальная материя в этих краях водилась, планирует-таки человек красавицу-Катунь притопить. Впрочем, этот всеобщий эквивалент Алтай может получать, продавая красоту вечно цветущей Катуни желающим на нее посмотреть. Но природных вуайеров нужно уметь заманить. Это нелегко. Но, раз клюнув на столь лакомую приманку, турист попадает к ней в зависимость. Не самую, впрочем, худую из поражающих хомо сапиенса в продвинутой версии. Так что у „Актура“ есть все шансы на процветание. Только бы благое дело не залили с головой любители быстрой наживы. Хотя их понять можно. Всем хочется жить сегодня. И лучше на уровне США. Которые нещадно коптят воздух ТЭЦ, оборудованными по последнему слову техники… в сороковых годах прошлого века, вижигая самое дешевое топливо и выжимая из устаревшего оборудования всё. А ведь сверхдержавой США пока остаются, и в мире их если не любят, то уж точно с ними считаются. Хотя наблюдатели уже видят упадок, вслед за моральным, и экономический. Прочат закат единственной оставшейся империи. Ну, они за пророчества те же прокопченные деньги получают. Без них куда? Никуда. Но все же, думается, если с головой и сердцем к делу подходить, компромисс сыщется. А если учесть, что правительство наше и головой не здорово, и сердцем хворо, то спешите, туристы, кто еще не успел, на среднюю Катунь. А еще лучше в поход „Средняя Катунь“. Будет о чем вспомнить. Вот я же вспоминаю. А вы читаете. За это спасибо. Во до каких далеких рассуждений довела меня дыра в горе!

Про Чемальский псевдо-порог

А мы идем дальше, приветсвуя разбросанных по берегу отдыхающих „дикарей“. Потому, что здесь, на Алтае, в отличие от крупного города, принято радоваться всякому встречному, здесь он для тебя „ближний“. Радушие - одна из самых ярких черт поведения людей на Алтае. Можно весло в ответ на крики с берега „лопатой вверх“ вскинуть. Можно и голос, за неимением сирены, подать. Охотнее других на нашем корабле голосил Артур. Чаще всего он обращался к береговым с запросом: „Водка есть?“. Ответы были разные, по большей части на слух слабо уловимые. Но, главное, они были. Рафтеры могут выразить почтение и бессловесным, показательным способом. Человек ведь и жестом или, шире, танцем, может отношение к окружающим выказать. И хотя «в начале было слово, и слово было Бог», мы, люди, все же животные. Ну хоть в чем-то, не так ли? Называется водный танец, точно не помню, но, кажется, «бабочкой». Или вертушкой? Капитан отдает бортам приказ, каждому свой. К примеру: «Правый борт греби, левый табань!». И рафтеры с рвением и азартом раскручивают лодку. Капитан произносит: «И-и-р-раз!», а матросы должны одновременно шлепнуть предварительно поднятыми веслами… по каске товарища. Но это шутка. Так куколка – рафт – становится белокрылой бабочкой. С берега, наверное, «пляс с плеском», красивее смотрится. Сами исполнители скорее заняты тем, чтобы после рьяной раскрутки при шлепке попасть в такт. Однако бабочкой баловали не всех зрителей, а лишь крепких горлом. Или тех, которые, по беглой оценке капитана, могли таковыми стать. А у капитана глаз наметанный не только на «дорогу», но и на «обочину». Но дорога важнее, и не только для главаря. Для нас, остальных, тоже. Потому что шеф держит нас в страхе перед очередным порогом. Теперь «Чемальским». «В нем» - предупреждает он правый борт - «основная работа ляжет на вас». Повод для нас, «левых», изобразить издевку.

Видим впереди высокие, отвесные, монолитные скалы. В мою память они записались красноватыми и гранитными. И очень величавыми, умопомрачительно могущественными. Река в эти ворота прямиком, по какой-то природной причине, попасть не смогла. Наверное, была пьяна прибрежными пейзажами. Так вот, Катунь справа к воротам приближается, и нас приближает, и в левую стену ошеломляющего своей мощью шлюза, ударяется. И отбивается от него, на нас волну – побочный эффект битвы - напуская. Вот вдоль этой волны мы и должны были проскользнуть, пока стихия нас в скалу вколотить не успела. И ведь без особых усилий мы проскочили отбойник. А почему правым львиная доля тяги причиталась, не знаю. Мне показалось, нам, «прискальным», не меньше «приморских» пришлось «оскалиться». Так что ничего страшного, но «стены» пробирают до остолбенения! Однако, думается, при подъеме воды ее отбой будет намного более боевитым, и, не «обидевшись», так просто от него не отобьешься. Словом, и здесь нас природа побить могла: не зря боялись! А где река Чемал в Катунь впадала, и где Чемальская ГЭС затерялась, я не заметил. Пойдете в поход, читатель, смотрите их – реку и запруду – перед «воротами». А лучше заранее справьтесь на сей счет у бывалых, не то провороните, даже если вы не невротик, к коим имеет несчастье причисляться рисующий эту картинку переводчик.                    

Не успели мы отойти – в буквальном смысле, и немного в переносном – от Чемальского псевдопорога, как наше командование по просьбам святого люда – клиентов – наставило нас на правый берег, а точнее на уютный каменный пляжик. К нему спускалась проселочная дорога. По ней всходят не самые ленивые из нашей команды. А самые остаются созерцпать красоту тихой и широкой – метров 200-300 – Катуни. Пусть наблюдают, а мы действуем. И поднимаемся.  И уже оказываемся на отшибе села Чемал и на исходе его улицы по имени – естественно – Катунская. Село лежит на равнинке, а мы идем к горам, не скалистым, но лесистым. Там проходит Чемальский же тракт, к которому, конечно же, будет прилеплен магазин или их слепка. Конечно за водкой идем, а также за тем, что к ней, продаваясь, придается. А счетание чего бы то ни было с первым, тем самым, которое „было бы твердым, грызли бы“, никогда не приедается. Или не идем, а, скорее, покачиваясь, плывем. Не только слабогрудое «приложение для коммуникации» плавно движется: четыре дня на воде, пожалуй, всех в амфибию превратили. А амфибию без компромисса пока никто не придумал. Все верно, за все надо платить. Только капитан Паша держится огурчиком: ему двигаться вяло и вразвалку по чину не прилично. Хотя лицо осунулось, носогубные складки резче прорезались: усталость сказывается. Мы с Алексом приотстали. Он достал видеокамеру и стал степенно снимать деревенские заборы. И кошек, что мирно под ними медитировали. Среди сельских построек выделялась одна городская: школа, не иначе.

Ага, трасса. Жила жизни, движения, перерезающая застойную деревенскую породу. Направляемся к россыпи застывших машин – неизменному признаку магазина. Лавок здесь - целый городок. Ныряем в первый приглянувшийся. На немецкую речь внимание обращают, но не очень. Или она здесь – явление уже привычное? Продавщица внимательна, но не предупредительна. Строгий деловой подход к покупателям. Похвально. И понятно. Улыбка в России – оружие пока опасное. Порой может и в самого выстрелить. Подойдите вежливо к покупке, скажем, в ларьке, и шансы того, что вам что-нибудь подсунут, возрастут. Это лишь мое личное мнение, но пока я не вижу в нашей жизни признаков, которые заставили бы меня от него отступиться. Если увижу – буду рад. Или я слепой? Но то, что до соплей сентиментальный – это точно.

Одаренные магазином отходим к началу улицы, которая вернет нас на берег. И ждем на углу этой штрассе и шоссе остальных шопперов нашей рафтер-тим. Вот из ближайшей к углу лавки появляется вечно счастливая Наташа. Ее радости прибыло: удалось ей добыть ее любимое вино. Да еще в приличном количестве: бутыль литра на два, не меньше. Вот уже Паша с Мариной дополняют нашу фракцию до полного состава. А чего мы ждем? Ах, да, Наташа опять куда-то отстранилась. И вновь на поиски чего-то любимого, не иначе. А пока Алекс рассказывает о машинах. Рассказ навеян трассой, порой несущей очень небедные иномарки. К самым небедным у нас принято причислять немецкие. В пяти шагах от нас стопорится Мерседес пограничного возраста,  то есть примерно 10-12 летний. Алекс говорит, что старые, изданные до границы примерно 1990-92, на его взгляд, лучше. Потому что такому он сам может потроха перебрать. Чтобы тот и впредь бегал. Мол, более молодым мозги вручную уже не прочистить: заросли электроникой. А вот и Наташа, уже вдвойне довольная. И мы оставляем такой уютный угол и идем «домой». И отстаем от Марины и Наташи. И снимаем заборы и беззаботных кошек. Последним Алекс лепечет какие-то любезности, вроде «у-у ти маасенький». Алекс любит природу во всем ее многообразии.  Двигаясь вразвалку, нагоняем Наташу и Марину. Потому что они и вовсе встали: Капитан отлучился искать картошку. Она находится у местных жителей.

А на берегу идиллия. Наши лежат среди спасжилетов, интеллигент Манфред погружен в чтение. Но здесь, на воде, водка и для немца «хорошо есть». Водка – не вода – прибывает и делает свое дело: кого-то размягчает, кого-то бодрит. Вносит гармонию, словом. Последним бокал пригубливает капитан. Или вру? Мы прямо из горла пили! В данном случае универсальное правило: «не важно что ты делаешь – важно как» - не действует. В деле пития важно как раз «что». Но переводчик к опытным «питейцам» себя не относит. Не согласны – поправьте. Теперь можно водку и капитану: ведь вода – главная - на сегодня уже позади. Молодая женщина из селян смотрит на нас, как на инопланетян. С интересом и некоторым недоверием одновременно. Неужто нечасто здесь рафтеры «чалятся»? А вообще-то среди деревенской простоты на свалившихся с луны мы очень даже похожи.

Показательно: надеваем водные причиндалы охотно, рассаживаемся резво, с нетерпением даже. Так мы с рафтом срослись! «Артурина, толкни!», говорит Паша с кормового холма моему «носовому», Артур делает последнее касание суши и спокойно садится на место. А нервный переводчик тут же начинает табанить. Один. Ведь команды не было, и разумные люди дисциплину не нарушают. Но рафт идет хорошо, ровно, не вертится, словно по рельсам, но не совсем точно в направлении «того», левого, берега, а чуть против течения, оставляя при этом немного заметный килевой след в соседстве с равномерно прорисованными завихрениями от насилия, совершаемого над водной гладью одним-единственным веслом. Почему насилия? Потому что рафт довольно громоздок, и чтобы он одной «лопасти» слушался, воду нужно, как говорят пловцы, «рвать». Хотя бы на разгоне. Ну, много ли могло «нарвать» хлипкое «приложение»? Но старалось оно вовсю и стараться было радо. Уже и до «струи» - которой здесь по сути и нет – река широка и спокойна – вознамерился невротик рафт доставить. И доставил бы, но вовремя испугался собственной прыти. И Паша с некоторой ленцой в голосе велел  - легко - табанить всем. Плавно, степенно, не выходим, именно выплываем на середину. И отдаемся неге течения. Сергей на каяке где-то впереди. На него возложена миссия поиска места для лагеря. С нашего борта ему помогает Артур. Внимание бывалых направлено на левый берег. Правый, во-первых, здесь высокий. А во-вторых, на нем лежит село, то самое, Чемал. Мы его повидали, и теперь оно нам ни к чему. Так и есть, ни к чему. Вон какие-то пацаны держат на яру высоту. Играя в «царя горы», они обозначают владения голосом, крича: «сними очки!». У них, видать, взор орлиный, они кому-то с отдаления метров в 150 в глаза хотят заглянуть. Дабы убоялся варяг и не смел без страха мимо плыть. Настоящие мужики растут, бойцы! Мимо своей территории они «залетным» «за так» и проплыть не должны позволить. Чужака нужно тревожить! Но на реке больше никого нет. Смотрю на своих: в темных очках я один. Такова жизнь невротика. Приключения он и на воде притягивает. А кажется, никто ничего неладного и не заподозрил. Да умный человек если и заметит «наезд» - виду не подаст. И я не подавал – нужно же хоть иногда быть похожим на разумное существо.

Но природа Алтая по воздействию куда мощнее отдельных представителей людской породы. А потому мелкая колкость тут же забылась. Даже невротиком, которого некто Зигмунд Фрейд определил как «человека, который помнит всё». Вроде и Чемал уже назад уплыл, а мы все ищем. Минут уже с полчаса, а собирались минут десять, не больше, пройти. Подбираем кандидатуру на должность лагеря в основном по левому берегу. Вот как будто идеальное место: тихая заводь, песочек, молодые сосенки, подошедшие к самой воде. Артур уже было и Сергея из разведки отозвал, и место для чалки присмотрел. Однако на берегу уже были палатки и, видимо, их обитатели как-то себя проявили. Причем так, что Артур в последний момент решение пристать к берегу молча отменил. И нас счастливо снесло дальше. Вовремя среагировать на сигнал, посылаемый нам другими, очень ценное качество. Вас когда-нибудь обманывали? Вы скажете: кого же не обманывали? И еще скажете, мол, сам в том и виноват. Правильно. А вы вспомните, как вел себя тот человек по отношению к вам перед тем, как вас обмануть. Точно, он вас предупреждал, сигнал вам посылал. Чем-то был вам неприятен его голос, смех, взгляд... Артур из тех, кто умеет быть умным сейчас, а не задним числом, как некоторые… Хотя эти крепкие задним умом типы и в обмане выгоду видят. Потом, после..

Расширяя район поиска, смотрим теперь по обе стороны. Ага, на правом берегу хорошее место. Машинка там, правда, мелькнула. Но ведь так можно вплоть до Салехарда причал подбирать. А потому, отступив от машинки не на почтенное, но лишь вежливое, расстояние, ссаживаемся на сушу.

На суше сухо и тепло. Хорошо. Да, да, на Алтае и мухи не кусают. Комары на дневке будто бы летали. Но и те сжалились над нами и не жалили. День не солнечный, небо затянуто теми тучами, из которых обычно не льет, но моросит. Но мы и малого дождя не дождались. А зачем нам дождь? Водой мы сыты вдоволь. Вдоволь – это до той степени, когда тебя уже качает. И не только когда стоишь, когда лежишь тоже. Вестибулярный аппарат - говорю лишь о себе – рафт так поправил, что даже лежа на теплом песочке ощущаются толчки. Думал даже, что от землетрясения. Сказал немцам, они говорят: это морская болезнь, после четырех дней хода это нормально. Нет, не скажу, что неприятное это чувство, напротив, интересно даже. Вроде и соображаешь вполне ясно, а тебя постоянно что-то будто размеренно толкает. А когда спать ложишься, так и убаюкивает. Но спать пока рановато.          

Нужно еще палатки поставить. Мы их и ставим на песочке в соседстве с молодыми сосенками, которые через пару песчаных метров переходят в сосновый бор. Артур озабочен близостью цивилизации, а потому велит вещи, как прежде, не разбрасывать. И уж тем более на ночь под открытым небом не оставлять: «мало ли, придут из деревни одежкой поживиться». Так что лагерь наш теперь уплотнился, и веревка чуть ли не между палаток по сосенкам протянулась. Веревка в походе вещь нужная. Доспехи сушить помогает. Мокрый рафтер хоть и не намокает, но в рафт он все же сухим сесть желает.

Учителя наши опять моментально костер развели. Им даже если и захочешь помочь – в поиске дров или их доводке до костровой кондиции – не успеешь. Отлучишься за хворостом, тащишь добычу, довольный тем, что людям хоть иногда пользу приносишь – а у тебя и эту радость отбирают: костер и без тебя давно полыхает. И даже пища уже почти готова.

А пока «почти» длится, используем его для созерцания движущейся воды. Редкие рафты проходят, вернее, их проносит, мимо. И они все какие-то анонимные, что ли. Цветами разве что разнятся, а вот манера почему-то у всех молчаливая. И несет их всех как-то безлико, почерк в их ходе не чувствуется. Ну да им оттого скучно, что идут они, не в пример нам, без горки мешков. То есть запорожских далей они не видали. А мы те дали познали, и теперь созерцательно ждем «жора».

Немецкая фракция нашей партии и разговорное приложение к ней сидит на полого-покатом берегу и глядит на левый берег. Манфред спрашивает, во сколько метров я оценю расстояние. Предлагаю сто. Больше! – уверенно парирует Манфред. Зиха меа! (Несомненно больше!) – убежденно дополняет Алекс. Сошлись на двухстах. Зачем немцам цифра? Чтобы, взяв навскидку скорость течения – а взяли километров шесть в час, и предполагаемую глубину – метров пять-шесть в среднем прикинули – определить объем воды, протекающей и утекающей в Катуни в секунду. А дальше – растягивайте это мгновение хоть на века. Сколько у германских математиков получилось, я не помню. Помню вот, что цифра их если не поразила, то впечатлила. Большая река Катунь, чего тут скажешь? Достойная дочь величавого Алтая.

Тот берег ровный. И там есть какие-то деревянные постройки. Людей среди них не видно. Может быть, только потому, что глазу такую мелочь уже не распознать. Зато он вполне в состоянии различить огромную гору, высотой метров 200, но уже очень сглаженную. Высоту гор меня немцы научили определять. То есть я сам научился, за их оценками следуя. Вернее, исследуя. Хорошо ли выучился – в том еще вопрос. Но попытался – может и будет из того какая польза.

Нас окрикивают: обед. Ритуальный выкрик «жор!» здесь делают все вместе. Как средство созыва он, «призыв», применяется, когда людей из непроглядных далей вызвать надо. Но и кричим мы теперь хоть и у унисон, но вяловато. И едим сверхразмеренно, смакуя обед и общество и водку. Наташа – вот у кого оптимизм неутомимый. Она про кукую-то лошадь рассказывает. И все будто бы понимают, о чем речь. Кроме меня. Выпал из картинки, потому и брякнул: «какая лошадь?». Наташа в смех: Наташа смешлива. Так я стал «тормозом». Это не обидно, если уметь видеть всю картинку. Понимать, то есть, что наши недостатки есть продолжение наших достоинств. Не то, чтобы их много у меня было, достоинств-то. Но наличие явных недостатков позволяет подозревать некий позитив. Пусть и припрятанный.

Так вот, лошадь та лежала, поскольку была не живая, где-то у моста Тельдекпень. С которого мы одноименный порог проглядывали. Алекс тоже лошади никакой не видел. И «запаха тления», как он по-книжному подал, не учуял. Ну да мы с ним тогда отстали, эдельвейсами увлекшись. Когда это тогда? Вчера же мы там были, вечером причем, не более чем за пару-тройку часов до сумерек. То есть сутки назад. А кажется, давно. Кстати, это показатель насыщенности жизни в походе. Наполненности ее, если не нагруженности,  впечатлениями. Сергей – он же дядя Сережа – так определил эмоциональные последствия похода для туристов. «Будто целая жизнь прошла». Сложно не согласиться. Это на самом деле так. Потому и стоит поход того, чтобы его поподробнее описать. Впрочем, реальность интереснее литературы. Литература лишь помогает ее, реальность, переварить. Чтобы и этот раз лучше усвоить. И следующий – доведись ему быть – внимательнее впитывать. Или помочь это сделать потенциальному путнику. Рафтинг – это радость. Реальная. Заражайтесь рафтингом, кто не успел, не раздумывайте.    

Послеобеденные анекдоты в ход идут, но не столь охотно, как на дневке. Были и теперь «шутки через толмача», но и их пик пришелся на всю ту же памятную дневку. Наша компания была похожа теперь на уставших пылать любовников, которые теперь наслаждаются негой, теплом тлеющих углей некогда неистового костра. Впрочем, сам костер горел здорово и ровно. Сухо, ветра нет, инструктора – золотые руки. А такие, какое дерево ни срубят, добрые дрова добудут. Мокро, вёдро – им все «поровну».

Но вот уже и без того медленные мысли окончательно онемели, пора расползаться по палаткам. Лагерь наш получился таким компактным, что до палатки проще было доползти. Дольше вставать-садиться-ложиться: слишком сложно. Конечно, говорю больше о себе, средоточии вселенской лени.

Дополз я именно ДО палатки. Мне крыша над головой по-прежнему не нужна. Да и душновато в домике. Легкие у меня слабенькие, чаще они, чтобы нехватку кислорода скомпенсировать, не побегут. Уж лучше на улице. Здесь свой уют. А если из деревни придут? Встретим, в меру слабых сил, конечно. Почему слабых? Вон Алекс из палатки вылезает, рядом, с учетом, понятно, принятой в западном обществе дистанции уважения личного пространства (проще не сумел сформулировать), свой коврик кладет. Нет, на рассуждения сил нет, и Алекс, в очередной раз признавшись в любви к Алтаю, желает мне спокойной ночи. Ну, я так скоро не отступаю, я с Алтаем в любовь поиграю. Он сам предлагает, раз качает меня и толкает. Я все про то же ощущение землетрясения. Вот что бывает, если с рафтом перебрать. Мысли про «придут» куда-то, жалко съежившись, отступили. Голова, видимо, тем  защитилась, что просто не могла вообразить возможность нарушения мира в столь событийном походе, да еще международном. «Вот когда придут, тогда и думать будем», успокоил себя невротик. «Если успеем», подумал он вдогонку и уснул.

Проснулось приложение ни свет ни заря от прохлады. Видит: Алекс тоже с морозом не ладит, позицию прогрева подбирает. Но терпит, упорствует, в палатку не убегает. Ладно, говорю себе после долгих колебаний: подъем! Алекса мешком накрыть не забудь! Алекс благодарно хрюкнул, ощутив невесомую тяжесть развернутого в одеяло мешка, и сдвинувшись поудобнее, продолжал почивать.       

Нет, я не выспался. Я вообще ленивый, и сплю до двенадцати. Спал бы дольше и дальше, но сил на сон зачастую уже просто не хватает. Но то дома, в безопасности стен, надежно защищающих дрожащее, неприспособленное к жизни существо от агрессивной внешней среды.  Почто поднялся? Потому что для невротика любое состояние – дискомфортное. Ну, почти любое. Это почти и дает надежду на спасение от самого себя, неудобного. Это почти и предполагает раннее вставание. Кстати, одно из средств лечения депрессии – отказ ото сна. Шансы этого почти возрастают, если прибавить к ним физическую нагрузку, лучше на выносливость, на содружество «сердце-легкие», стало быть. Тот же бег вполне подойдет.

Потому я бегу. Но сначала ищу сигареты. Курить и бегать? Сильно не раскрываясь, я скажу так: курить, чтобы бегать. Поймет здесь меня, или приблизится к пониманию, тот, кто знает, зачем вообще бегать. А насчет курева… невротику свойственна неустойчивость психики, и чтобы ее, душу, скорее успокоить, и хватается он за всякие наркотики. Табак – тот же наркотик. И, что хуже, очередную дозу – будь она под рукой или в пределах досягаемости этой самой рукой – он отсрочить не в силах. В пределы досягаемости за время похода вошла сумка Манфреда. Нет, я человек воспитания советского, и совесть от погружения рук в чужой рюкзак меня грызла. Но ее пересилило предвкушение удовольствия от затяжки. И оно,  удовольствие – сомнительное, конечно – состоялось.

Сомнительное потому, что кратковременного оно действия. А эффект створаживающий оставляет в теле, начиная с легких, длительный. Чтобы растворожить его, эффект этот, и мочь дальше жить, стало быть, за легкие браться и надо.

Вот и иду я теперь бегать. Бор же здесь, и тоже под рукой. А мы его возьмем еще и под ногу. Не тут-то было в бор забуриться – лес стал лугом метров уже через пятьдесят. Опора ЛЭП, к ней тропа – это вам не Яломан, людьми земля сея населена. Зато есть по чему ноги бить. Я о тропе. Тропа в траве не утопает, трава бежать не мешает. Но и далеко тропа не уводит – идет метров двести вдоль оврага, по другому берегу которого шуршат машинки. Дай, думаю, сверну с торной дороги, загляну в овраг. До воды метров пять. Да, до воды. Мы опять на острове! Стоять на островах нас так и тянет, на острова у нас нюх! Вода стоит, но она пойдет, когда Катунь разопрет. Остров короткий, метров пятьдесят пробежки, и всё, назад, топтать ту же тропу. Но она куда-то же шла? Какая разница куда, я решил, что мы на острове, и на том успокоился. А в другую сторону она, тропа, вскоре, метров через сто пятьдесят от опоры ЛЭП, что указывала на наш лагерь, влилась в дорогу. Лесную или полевую, как хотите. Шедшую на берег. С другого берега острова. Или это был полуостров? Пробив по ней немного, машинки вчерашней я не нашел, но вкус к нагрузке быстро утерял – «не пруха» сегодня – и побрел пешком, решив спокойно дышать якобы источаемыми соснами фитонцидами. –циды они потому, что кого-то убивают. Ну, в моем гнилом городском теле они легко найдут, кого. Я им мешать не буду. Но и помочь не смогу. Бежать нет сил, ослаб, сник, обмяк, увял, сдал, слил, опал и опять хочу спать. «Отсосал» я сегодня с бегом, как говорят велогонщики. Что же, нужно еще соснуть, раз лень одолела? Тем более что лагерь наш как и был: тих и спокоен: спит. Пожалеть себя переводчик уже успел. Но не будешь же одеяло с Алекса стягивать. Стало быть – вперед, искать приложения дурным рукам. Окаянным ногам его сегодня найти не удалось. Ну и ладно, в лагере работа всегда сыщется. И пользу людям «приложение» принесет. И принеся, подумает про себя: не зря живешь, «приложение», хлеб жуешь.

Самое простое рукоприкладство в лагере – мытье посуды. Ее в темноте опьяненного вечера обычно никто не трогает. Ее приходится мыть утром Марине. Если в помощники никто не сыщется. Сегодня сыскался один. А посуда и средство, ее моющее, в рафте горкой свалены. В рафте не только тарелки лежат, в нем и Сергей спит. А я думал, мы с Алексом только вдвоем геройствовали. Сергей не меньше нашего природу любит. Причем он человек более разумный – он не курит. «Зачем? – удивился он как-то. «Воздух, горы, а тут – легкие портить», - Сергей непонимающе пожимает плечами. И теперь вздрагивает, когда приложение кружками нечаянно звякнуло. Мгновенно оценив, что тревога пришла не от чужака - от своего дурака, он снова забылся сном.    

Свой дурак кружками больше не брякал, но побрел к берегу. Присев, он принялся усердно пропускать посуду через протирку-промывку. Почти всю уже пропустил, когда подошел заспанный Артур и, выдав приложению упрек за проявление инициативы – «Маринка пусть моет, а то разбалуется» - посоветовал не пропустить главное на Алтае: «Посиди лучше, посмотри на эту красоту». Тут не замедлила спуститься от палатки сама Маринка, выразив приложению похвалу вопросом: «Что бы я без тебя делала?» Поскольку дурак отвечает на всякий вопрос, то он счел помыслить, что без него Марина мыла бы посуду.

Скоро пришел жор. А до тех пор расставшееся с посудой приложение нашло себе продолжение: нож точить. Поелозив по береговому валуну длинным хлебным ножом, оно вскоре было довольно его остротой. И с надеждой наблюдало за обедом за Артуром и за тем, как он резал теперь хлеб. Артур выдал высшую похвалу, какую может изречь инструктор: «Костя, грамотно!». И спросил, чем точил. «Водил по одному их катунских камней через прокладку в виде мокрого песочка», поделился технологией переводчик. «Грамотно!», повторил Артур, превращая буханку в куски с четкими, правильными гранями.

Вафли – слово исконно русское, так? Нет, не так, скажете вы, не похоже. Я тоже счел, что не похоже. И когда Алекс во время нашего походного застолья попросил передать ему «кейкс» (торт, пирожное), я, конечно, стал искать глазами «кейкс», ну или хотя бы кекс. Алекс показал пальцем. Я сказал, передавая, что это не «кейкс». «Вас ист дас денн?» - вопросил Алекс. «Ваффельн», нашелся я, хотя о таком произнесении слова скорее догадывался, чем знал наверняка. «Майн готт!» - уже привычно удивился Алекс. «Ви генау еа имма ист! (боже мой! Как он всегда точен!). Манфред предложил Алексу почаще читать журнал «Шпигель». «Я всегда читаю Шпигель, когда сажусь на горшок», парировал Алекс, «только вот слов не запоминаю». Вообще, читатель, иностранные языки – это хорошо. Только больно глубоко, начав их учить, не погружайтесь. Знание языков иногда, правда, может вывести вас на весьма интересных людей. Иногда может прокатить по Катуни. Но непременно, если переберете, заставит «тормозить», проваливаясь в практической жизни. Словом, уча и учась, не переусердствуйте. Есть опасность потеряться и прозваться «тормозом». И поделом!

А дальше мы привычно собрались и пошли дальше. На берегу больше ничего примечательного не припомню. Дальше шли мы не в одиночестве, но все больше в сопровождении рафтов-однодневок. К одному из них мы с подачи капитана подошли вплотную. Ребята и девушки в той лодке стеснительные попались, на словесный контакт с самыми разговорчивыми на нашем борту – двумя капитанами – идти не спешили. И наши капитаны решили устроить «зеленым» шоу: пройти поближе к камню и залезть в самую волну, которыми – камнем и волной – заканчивается здесь любое из серии «болот». Причем перед препятствием наметили мы их, необъезженных, опередить. Мы любим своего капитана, а потому, ретиво растолкав нашу груженую баржу, обходим «дохляков». Лихо вваливаемся в пекло и… в «переломе» с огромным трудом отвращаем «киляние». Не знаю, как кому, а мне по проходе белых отбросов оказавшейся совсем не безобидной «бочки» стало неловко. Я всегда подозревал, что нескромность некрасива и карается и что показуха наказуема. Но, видимо, учтя наши заслуги выше по течению, боженька смилостивился, лишь пожурив нас за пижонство. А вот бы возрадовались «неправильные» рафтеры, стань они свидетелями нашего фиаско. Смекнув, что мы еще не отошли от пощечины, их капитан осмелился вопросить: «В Шабаше стоит?». «А куда он денется?!», как ни в чем не бывало отбил Артур. И больше мы не выпендривались. Но уставали продавливать «болота» и без устали приветствовали – криками и раскруткой «бабочкой» - береговую популяцию. Весьма многочисленную. Ведь бесконечная цепочка дикарских палаток здесь то и дело прерывалась домами и теремами культурных городков - турбаз.

Часа в четыре сжался последний день на воде. Или все же растянулся? Водой за пять дней хода мы наелись до пресыщенности. Нет, друг от друга мы не утомились за эту долгую, бесконечную неделю. Напротив, мы, люди из разных городов и даже стран, даже не сблизились – мы срослись. И даже переводчик – существо не от мира сего – себя не отрешенным наблюдателем, но частью команды почувствовал, как это ни избито это звучит. И все чаще невольно отключал он «информационный насос» и научился даже смеяться. Когда он последний раз раскованно смеялся, просто радуясь этому миру, ему уже не под силу загрузить в оперативную память. Выключив уши, он иногда пропускал кое-что из рассказанного Артуром или Пашей, за что получал от Артура, пусть не по ушам, но на орехи, пусть не грецкие, но на кедровые он зарабатывал: «Костя, лень переводить?», пару раз потревожил он очарованного природой переводчика. Правильно, не пристало приложению праздности предаваться. Приложение должно всецело прилагаться.

Один раз и прилагаться не пришлось. Само в рифму сказалось и весело же перевелось. «Артур, река!» – сказало приложение, указав кивком каски в сторону довольно полноводного левого притока Катуни. «Впадает» – подхватил инструктор короткую волну наивности. «Как звать?» - по инерции продолжило воплощение простодушия. «Не знаю» - ответил искушенный шумными водами учитель. И ведь неплохой перевод получился, и немцев, которые, чуть пригорюнившись, уже поджидали финиш, оживил. «Артур, айн флусс!» – «Флисст айн» – «Ви хайсст?» – Нихьт вайсс». Оживленные, они решили окончательно вселить в меня веселость. Нет, не веслом по каске, они из интеллигентных. Они завидели на правом берегу коров. Помня, что переводчик жаловался на потерю памяти при склонении слова «корова», они заставили его еще раз, вместе с ними, нараспев проговорить детский стишок на эту тему: «Айне куу махт му-у; филе кююе махен мюююе» (Одна корова делает му-у, много коров делают много проблем). Вдруг взбудоражившаяся германская фракция побудила проснуться и всех остальных, проникшихся было тягостным пониманием неизбежности конечного причала. Артур без перерыва травил анекдоты, переводчик включиться и не пытался, все равно при таком темпе красиво не зацепиться, только раздергаешься и, не передав сути, отвалишься.

Вот и конечный причал замаячил прямо по курсу. Как он себя обозначил? Невелика задача, мост Айский был выставлен нам преградой. И этой преграде мы были смутно рады. А мы что, мы ее хотим снести или под ней пронестись, коли правого берега упорно не держимся?  Да нет, просто Паша напоследок шутку решил отчебучить. Держал наши окрепшие нервы в напряжении, и вот на них, готовые сорваться и пойти вразнос, и легла оживляющей тяжестью, после наставления носа на место выноса, команда: «Полный вперед!» Отдаем все эмоции последнему спринту и буквально тараним песчаный причал. Паше пришлось даже попридержать последнюю прыть вспомнивших восторженную ярость гребцов. Всё! Выдохнули! Приплыли. Сплавщики-однодневщики, один за другим пассивно ссаживающиеся на берег тут же, смотрят на нас как на очумелых, с опаской и какой-то завистью. Почем они знают, что мы более великие, чем они? Они не знают, они это чувствуют. Потому что мы мешки весело и дружно несем на горку. Им и нести-то нечего, они за один день поклажей не разжились. Нет, за день сплава ни за что не понять смысла и радости рафтовой нагрузки. Уверенно говорю, если, конечно, слово «уверенно» к невротику вообще применимо.

Паша предостерегает: вещи не разбрасывать, но все кучно собрать, чтобы спокойно и без потерь сдать. На травянистом откосе дороги вырастают односортные горки: жилеты, шлемы, весла, палатки… Освобождение от снаряжения дарит и облегчение, и какое-то чувство утраты. Перетаскивая снасти, переводчик удостоил ответом двух пьяных – судя по виду, постоянно – мужчин. Или все же мужиков. Они хотели знать, откуда мы пришли, и услышав волшебное слово «Яломан», непременно хотели дать переводчику знать, что они оттуда, «мы сами с Яломана», родом. Продолжение рассказа восприимчивое приложение имело-таки невежливость не слушать, сработали таки остатки слабой воли. А более разумные путники из нашей кучки и не могли к ним притянуться. УАЗик рядом с ними серый, «буханка», он же, будь он зеленым, «огурцом» бы звался … и они ТАК, как они есть, поедут? Ну, они местные, и опыта у них – по самый Яломан. Алекс и Манфред шепчутся. Слушаю: машина их древняя привлекла. Дурака спрашивать не надо, он сам все расскажет. И он поясняет, что конструкция и впрямь стара, пятидесятые годы прошлого столетия, но на бездорожье сдюжит и надежна и – пока - не превзойдена новыми российскими «проходимцами», даже рожденными тем же УАЗом. Пользуется особым почетом и прижилась в российских селе и.. армии. Немцы понимающе промолчали, и переводчик решил, что опять лишку пролил, некстати напомнив гостям о былом. Немцам и так нелегко наследие свое влачить. Где они ни появятся – о войне невольно напоминают. По признанию их же прессы. А уж в России…

Сидим среди вещей, разложенных как положено. Сергей предстает перед нами, и Алекс бросается выражать ему признательность: «Данке фюр аллес!» Приложение, как всегда, парит в облаках. И слышит одергивающий окрик: «Юберзетцен!» (переводить (кайф не ловить!). Сказав, что было надо, переводчик угрюмо подумал: «большое спасибо за неделю мог бы и выучить, «греби-табань же без дубляжа понимал». Или Алекс мне мою манеру, неосторожно брошенное на завтраке перед походом на гору в отношении капающей сгущенки – «Ауффанген! (ловить! (на скатерть не лить!) – зеркально вернул? «Раз уж ты назвался переводчиком – хотя я им стать и не старался – так получилось ((или все же не получилось?) – то должен не только слова знать, но и то, КАК их и когда применять. А раз иногда получается НЕ ТАК, в силу засилья в тебе эмоций, то в угловатости своей ты сам виноват, и нечего святым прикидываться. Получишь раз-другой – тебе же лучше» - упорно переваривало короткий абзац приложение. Переварив и успокоившись, оно все же отметило: нет, Алекс что-то уж больно взбудоражен после финиша. И стало оно вполума, но усиленно думать – внешне оставаясь оживленным и наружу дум не выдавая – чему бы быть тому виной?

Первым напросился простой ответ: вино кончилось. Магазин недалеко: за поворотом большой дороги (а сидим мы под мостом, то есть под его дамбой, то есть у ее подножия – от горной терминологии и здесь не спастись). Но мы к нему пока не идем: автобус ждем, сказали вот-вот придет. Вон «Пазик» – желтый и круглый: старый - в отдалении ждет. Наши учителя вскоре узнали – не нас. Ну и ладно. Мы и тут отдыхаем. Нас и на суше качать продолжает. Нам и вина не надо. Пока.

Пазик ползет вниз, мимо нас, задом наперед. На его крышу ловко затягивается рафт, однодневные водники расторопно рассаживаются по местам... А тем временем Уазик, тот, наш, «с Яломана», в путь тронулся. И поскольку машина он проходимая, решил он Пазик по откосу обогнуть. Страшно наклонившись на бок и каким-то чудом удерживаясь от падения – на Пазик, куда ж еще? – он уже было прошел апогей объезда, когда был остановлен раздраженными криками, вроде «куда прешь?» и «шары забычил?». Встал Уазик резко, с несуразным кивком-подкозливанием. Его предка и вовсе «козлом» звали. До этих выражений в призывах к вразумлению и отрезвлению не дошло. Но парень тот был непомерно громок и резок. Ну, да его Яломан не обмыл, он плохо и мало – низко - плавал: Шабаш его не ошарашил, Ильгумень ему в ухо не гудела и Тельдекпень не вгонял его тело в трепет. Или, может, напротив, парень высоко вознесся и воспарил? Хотя, по сути, он был прав: Уазик и впрямь полез чуть ли не утюжить недособранный такелаж. Да и его «хождение по стене» окружающим его срывом угрожало. И перспективой узреть картину «Уазик берет Пазик на абордаж». Или «бортует». Так мальчишки раньше говорили о хоккейном силовом приеме у борта. Может быть, и сейчас говорят: в репортажах не слышал.

Сюда Пазик сползал, а отсюда он чуть не улетает. И это в пологий, но все же подъем: так лихо рванул вверх, натужно завыв, почти как ГАЗ-66 – двигатель то, говорят, у них единый. Но звук вполне благородный, не то «пердовушечное» противное нытье, бывшее неизменным атрибутом ГАЗонов, вплоть до 52-ой модели. Те звуки мой братец в детстве метко передразнил как «гныка-гныка-тра-ра-ра». Первые два слова относятся к троганию, последнее – к разгону. Так вот, Пазик вылезал из ямы вполне почетно и благозвучно.

А мы сидим на травке среди шишек. Точно, шишек. Значит, про сосны я забыл сказать. И сейчас их не припомню. Одинокие, наверное, были деревья у дороги, отголоски недалекого леса. Коли шишки были - высохшие и растопыренные. Раскрытые, они представляли из себя плохо управляемый снаряд. Направлять его – снаряд – предстояло в пачку из-под сигарет, поставленную на противоположной обочине дороги в качестве мишени. Так кто-то из нас нашел нашим разбросанным мыслям более собранное применение. Пустишь пулю сильно – все равно ее с курса сдует. «Надо задать наименьшую возможную скорость, только так дано попасть» – подумало приложение. И, кинув внакидку, вдруг попало – пачка упала!. И, надо же так, повторило успех еще три раза! Неожиданно для себя. Ведь в играх на меткость переводчик никогда не блистал. Здесь нужна устойчивая связь «голова-рука-пальцы». В игре «дартс», к примеру, нужно вовремя отпуститься от снаряда – иголки с пластмассовым хвостом. Пальцы для этого потребно мягкие иметь, теплые. А у приложения они длинны, корявы и холодны. Потому его игла летела обычно куда попало, только не в мишень. А тут такая удача! «Навеской кидаешь!» – уличает приложение в уловке Сергей. «Тебе нужно было в снайперы идти», шутит инструктор. И приложение принимается подводить под шутку теоретическую основу. Точно, серьезно соглашается оно, по характеру подхожу. Там меланхолики нужны, они лучше других способны недвижно сидеть, цель «высиживать». Вообще в своей жизни, когда доводилось из чего-нибудь стрелять или что-нибудь швырять, приложение попадало редко. Зато «метко». Снежком в глаз мальчишке из соседнего двора. В глаз же из эстонской дующей «харкалки» «Норма», той самой, где «стрелы» с присосками. Теперь уже пацану почти соседскому, «с нашего двора». Пусть оба были типами дразнящими и стращавшими «старшим братом», то есть породы неблагородной или, грубее, шакалообразной – то есть вроде бы заслуживающими наказания – но пугалось приложение не на шутку: ведь игра обрывалась и дело принимало серьезный оборот. Теперь могла прийти мама, папа и так далее. Высшая сила могла прийти, словом.

Метким было приложение и в переложении на футбол. Но не на поле: здесь ему и мяч то не доверяли. Что толку – все равно сразу потеряет. Ведь и до ног сигнал от головы у него не доходил. Если он вообще поступал, сигнал то. Доведись ему завладеть мячом – иногда же может случайно к тебе отскочить – оно немедля пробивало по воротам. И неизменно попадало в лицо противнику. Или мастерски, неожиданно ни для кого, срезало мяч.. в свои ворота. Точным приложение было после футбола: ему удавалось красивейшим ударом по попавшему к нему мячу выставить стекло в окне.. комнаты милиции. Группка врассыпную, а приложение тормозило. «Кто разбил?» – «Я» - «Где живешь?» – «Там-то». Приводов в милицию у него не было, и всё-то ему с рук сходило. Ах, нет, на лыжной базе в лыжной же секции пришлось ему стекло вставлять. Но здесь «всепрощение» потому не сработало, что приложение пробило по обидчику, мячом в него запустившим, то есть гнев излило. А гнев – это уже грех, а грех наказуем. Виновник гнева увернулся, и удар, на загляденье точный и сочный, прямо в крохотную форточку угодил.

Из винтовки биатлоновской приложение стреляло неплохо. Но один раз, и тот по чужой мишени. И после ушло обратно в «мирные» лыжи. До настоящего ружья – если не считать военных сборов в предармейском возрасте – дело не дошло. Острота зрения успела порядком подрезаться. Да и военрук школьный говорил, что «Клюев самый тупой в классе». Сами подумайте - ну нужны ли нашей сверхсовременной армии недалекие люди? Но подслеповатый аутсайдер продолжал неразумно упорствовать в спорте. Видимо, для того, чтобы все-таки дать ему поостыть и не давать соваться в природное распределение сил, боженька еще подсадил ему зрение, навязав ему контактные линзы. То есть снял с бодливой коровы рога, заставив трепетать. И задал его дурной голове суровую работу – изучение языков. А чтобы он еще и мысль удерживать научился и не сбивался с толку от своих же эмоций, наставил творец его на немецкий язык. О котором один английский писатель сказал так: «жизнь слишком короткая, чтобы учить немецкий язык». Там мысль «растянута» как нигде, да и растяжка эта если и похожа на веревку, то узловатую. И без тотального контроля над мощностью узлы не удержать, развязываются. А если узлы и углы из немецкого языка убрать, английский получится. Еще какую-то тысячу лет назад он был весьма похож на теперешний немецкий. Постепенно разглаживаясь и идя к простоте – все гениальное просто – он пришел к тому, что на нем говорит теперь весь мир. Ну, почти весь. А лучшие машины по прежнему будут немецкие. Потому, что автомобиль состоит из массы деталей, иначе узлов, причем узлы эти должны работать вместе и постоянно находиться под контролем. Так просто сила становится умной силой. Что и требуется от современных авто. И с футболистами германскими считаться всегда и любому и впредь придется. Они и дальше будут забивать на последних минутах, откладывая суть на конец или уточняя ее под занавес, как хотите. Почему они не всегда побеждают? Потому что между узлами контроля вполне может проскользнуть, к примеру, легкая латинская танцевальная культура. А тебе какой язык больше нравится? – спрашивают меня. Немецкий – за то, что учит меня спокойствию, а значит – силе. Английский – тоже хорошо, но не то, не по мне, больно скользкий для моего тормозного мозга. Здесь тоже сила нужна, но другая. Пальцы нужны помягче да покороче да поцепче. А русский язык мне родной. О нем пусть иностранцы судят – со стороны, говорят, виднее. А если изнутри хотите русским проникнуться – читайте Пушкина. Ну, довольно умствований, ментального эксгибиционизма, излишнего излияния эгоизма…

Мы идем в магазин. Разделившись на группки, конечно, чтобы было кому вещи караулить. Манфред так и так никуда не сдвинется, поэтому двигаем мы с Алексом. Первыми. Остальные почему-то медлят. Хотя понятно, устали все порядком, и под соснами хорошо отдыхать. Поднимаемся по нашему проселку и попадаем на широкую дорогу. Чуйский тракт. На шоссе сразу ощущаешь себя маленьким, невесомым. Знакомое чувство, недавно вдоволь изведанное на дороге водной – Катуни. Кто ездил по трассе на велосипеде, тот знает, насколько малой сразу кажется скорость, скажем, в 30 километров в час при выезде из города на открытое пространство. При сорока уже веселее, тут только те машины, что едут выше сотни, тебя «как стоячего» обходят. С теми, что проходят тебя спокойнее, ты вроде бы уже и заодно. Вроде уже и в потоке. А насколько трудно потом, в город вернувшись, скорость, трассой растравленную, притушить. Автомобилисты с последним точно согласятся. А вот насчет первого, тягучести дороги, тут я не настолько уверен. «Наоборот», скажут они, «тут, на просторе, машина свою мощь только и может развернуть». Чтобы теперь начать щелкать километровые столбики, как семечки. Но кто на трассе хоть раз ломался, тот, думаю, вполне понял, что дорога, такая ровная и гладкая, и из машины жилы тянет, и еще как! А кто пешком по шоссе ходил, или кроссы бегал, как неразумное приложение, тот уважением перед его мощью точно проникся.

Мы с Алексом страхом перед трассой пропитаться не успеем, так, лишь слегка прикоснемся, чуть потопчем величие асфальта. Идем и о чем-то судачим, Алекс то и дело заботливо отдергивает приложение обратно на обочину. Перебрало приложение воды, и его, и так в его обычном состоянии разобранное и развинченное, физически и умственно, теперь заносит. Встречные машины сигналят недоумку. Катунь ему, видать, залила велогонские гены: уж где-где, но, попав на дорогу, приложение с тех спортивных пор не зевает: дорога напугала и приструнила. А Катунь взяла всё да размыла.

Метров через триста-четыреста хода выходим на «площадь». Над ней высоко висит указатель километров, которые осталось отстрелить от колес или натянуть на них, как хотите, до некоторых населенных пунктов. Есть в списке и моя родимое село: Новосибирск. До него отсюда, четыреста восемьдесят, что ли, «кило» бить надобно. А я думал было - на сотню больше. Паша мне потом пояснил: с заездом в Барнаул где-то на сотню больше и выйдет. Я не поверил: да ну! Но про обособленное, странным образом, на первый взгляд, припрятанное за Обью положение Барнаула мы еще скажем.

Площадью я место сие потому назвал, что здесь Чуйский тракт размножается. На две ветки. Ответвление идет по правому берегу. Оно, скорее всего, и зовется Чемальским трактом. Про село Чемал помните? Ну да, то, с кошками под заборами. Но и та дорога из щебня, у которой мы ночевали после Тельдекпеня, тоже, не иначе, Чемальским трактом зовется. И мост тот, над порогом Тельдекпень подвешенный, ведь автомобильный. До моста, судя по всему, по Чемальскому тракту добраться можно. От нашей «площади» он не то чтобы близко провис, километров в восемьдесят оценю я отдаление. Легко.

Магазин и здесь не один, они опять столпились, архитектурой один другого краше. Заходим в самый выдающийся. В сторону дороги. Пиво, минералка, русские сигареты «Русский стиль». Запас французских Gauloises иссяк (читать надо: Гольваз, оба гласных долгие и оба ударные, у французов всё ударное). Пиво на Алтае свое хорошее, Ворсинское или просто Ворсин оно зовется. По свежести непревзойденное. Другие марки в сравнении с Ворсиным затхлыми кажутся. Берем всего одну полторашку: Алекс теперь, как он имел мужество себя назвать, «бедный человек». Ну а приложение, оно святым духом только и живо. Бедным людям на благородной площади искать нечего, и они бредут назад, под сосны. Навстречу им и магазину, но по другой стороне широченного шоссе, шествует еще один осколок нашего монолитного блока. Уже не в бордовой униформе, но в свободной по цвету и форме. Бедные люди, впрочем, тоже, ноги лишь шортами прикрыли. Жарко.

Сидим на шишках, тех, что на ту сторону проселка перебросать не успели, ждем остаток своих из похода или своего самолета. Кто-то замечает Олега, бодро сходящего по косогору дамбы прямиком на нас. Он – Буревестник, предвестник самолета. Олег – главный инструктор в «Ак-туре», над ним, стало быть, ответственность за души и тела туристов вообще и рафтеров в частности тяжелым дамокловым мечом висит. Постоянное удержание меча от падения заряжает Олега огромной, неиссякаемой энергией оптимизма. Энергия эта, к тому же, позволяет ему долетать до клиентов быстрее самолета. Олег привык к восторженным выдохам туристов, окаченных Катунью, а потому на эмоциональные выплески приложения не реагирует. Он живо оглядывает поредевшую группу, узнает, что остаток отправился искать перелива и так уже полного счастья - которого человеку всегда мало кажется - в магазине, и жестом руки представляет прибывший самолет. Тот уже сделал разворот и заходит на посадку в наш проулок задом. Чтобы потом мочь сразу и без предисловий стартовать правильно - передом.

Снаряд зовется для пространных российских широт привычно: Газель. Теперь он окрашен не то в темно-темно синий, не то темно же темно зеленый цвет. Тот, что нас в дали яломанские забрасывал, был ярко-желтым, как солнышко. Все, ребята, повеселились и будет, нужно к реальной жизни готовиться. «Ак-тур» и здесь все продумал, щадит наши души, плавно расплавляя неомраченный щенячий восторг. Инструктора наши вновь реактивны. Первым идет на крышу рафт. Чтобы туда зайти, он должен пройти над головами туристов. Для этого туристы должны дружно вскинуть руки. А на крыше, уже в рафте, шумно орудует Артур. Он энергично принимает с земли такелаж и решительно распределяет весла и все прочее, чем оснащается группа туристов-водников, по дну баржи. 

Солнышко уже устало старательно светить и спешит уклониться от священной службы. Так что в овраге нашем царит полумрак. Равно как и внутри снаряда, уже поглотившего нашу дружную группу. Кроме приложения. Приложение курит последним, задерживая старт снаряда. Пилот самолета ждет чуть поодаль, в молчаливом согласии, скорее похожем на терпение. Неуемная Наташа, сама же приложение на задымление легких спровоцировавшая, теперь из глубин салона дразнит: «тормоз!». Приложение и так знает, что оно тормозное, и находит, как всегда, оправдание: «зато мощный тормоз. А если тормоз сильный, то это может очень даже указывать на то, что и газ при нем весьма плотный», умничает приложение. Водитель с терпеливой ленцой поглядывает сбоку, и уверенно задвигает, если не сказать запечатывает, дверь, за наконец-то примкнувшим к компании приложением. Быстрый старт, хорошая у Газели тяга, хорошая русская машина. Но у нас запланирован скорый «срыв тяги», как говорят авиаторы. Олег обещал не миновать магазин с пивом. Не успели мы толком отдаться силе, что в кресла вжимает, а магазин уже наступил. Один из тех, площадных, или из тех, что на отголоске площади примостились, я не помню. Зато помню, что вслед за походом за питьем попросился восторженно-расторможенный ребенок – этот, приложенный-то - в туалет. «Иди!», театрально-нетерпеливо «приказал» Олег, указав направление ухода красноречивым, как бы отрезающим, жестом. Проныривание в проулок между низких построек выводит приложение на тропу. Поднимает оно голову: знакомое как-будто место. Точно: туалет, известью крашеный и на подъеме красующийся, ведь тот же, что был открыт приложением по пути «туда». Но когда это было? Кажется, не в этой жизни. Тогда он был чужим и пугающим, теперь же – словно старый приятель. Не стало тут и девушки с азиатским лицом, почтительно ожидающей своей очереди, которой как таковой и не было. Просто были щели в перегордке, и, стало быть, неловкость: Вдруг ее тайну ненароком раскроют?

Манфред сидит у окна в первом ряду – тише воды ниже травы. Пробую разбудить его распевом – Ма-а-анфре-е-д! Манфред тронут: Ка-а-стя-а-н! И снова сковался, прикрылся панцирем скромности. «Скромность есть выражение ума», сказали немцы где-то у Яломана. Я эту мысль пронес через всю среднюю Катунь, помню ее и здесь, на подъезде к Адару. И, с легкостью заключив, что первому из названных свойств во мне вяться, таким образом, неоткуда, пристаю к Артуру с допросом. Артур больше не смотрится инструктором: гладко выбрит, черты лица разглаженные, свежий, как после бани. Но, наверное, цивильный вид инструктора - это результат завершения похода, сброс груза ответственности. Но когда побриться-то успел учитель наш? Да, о чем спрашиваю? Правда ли, что все было столь страшно и серьезно? Девушки ведь на борту: сомнения, словом, берут. Артур стоял на том, что Средняя Катунь – это испытание без «если и но». Но при этом излучал такое спокойствие и предупредительность, такое терпение при ребяческих вопросах, что я вновь усомнился в так называемой «экстремальности» только что проделанного нами. Но усомнился я умишком, только на сомнения и способном, а душой до сих пор – скоро уже год тому – дрожу. Еще Артур рассказывал про свой опыт походов – водных и не только. О тех или иных технических деталях выживания, скажем, в глухой, «черной» тайге при минус сорока. Пересказывать не буду, потому что наверняка навру. Сами Артура распросите при случае. А заодно проверите – шутка ли Средняя Катунь. Шутка конечно, но из тех, которые не всякий и не сразу понимает. 

Продолжение следует…

Сохранен ВЕСЬ оригинальный вариант текста.