В кильватере БОЛЬШОЙ воды

Рафтинг-тур живет и дышит не только рекой. Этот рассказ представляет собой попытку запрессовать в слова сухопутное состояние участников сразу ПОСЛЕ международного похода Средняя Катунь по версии середины июля 2004 года. По составу исполнителей он был почти глобальным: Здесь была представлена вся Европа, как «наша» - Санкт-Петербург и Калининград, так и «не наша»: Мюнхен, Регенсбург. Для душевного и телесного равновесия Запад был дополнен Востоком: крепкими сибиряками-барнаульцами, которые и возглавляли бравое шествие. Соединительной связкой служил переводчик – «разговорное приложение» - из Новосибирска, который посчитал своим творческим долгом описать пережитое, увиденное или подсмотренное. И вот что из этой легкомысленной затеи вышло:

Часть Третья: В кильватере БОЛЬШОЙ ВОДЫ

Даже Большая Вода когда-то истекает

Вот и конечный причал замаячил прямо по курсу. Как он себя обозначил? Невелика задача. Перед нами преградой встал Усть-Семинский мост, которому рафтеры были смутно рады. Но что это? Мы захотели снести мост или пронестись под ним, раз упорно не держимся правого берега? Ну почему же? Просто наш капитан Паша напоследок решил отчебучить шутку. Он до конца держал в напряжении наши окрепшие нервы. И тут на них, готовые сорваться и пойти вразнос, после наставления носа на место выноса, легла оживляющей тяжестью наша любимая команда: «Полный вперед!». Отдаем все силы последнему спринту и страстно тараним песчаный причал. Паше пришлось даже попридержать последнюю прыть вспомнивших восторженную ярость гребцов. Всё! Выдохнули! Приплыли.

Вдохновленное отдохновение под дамбой моста

Сплавщики-однодневщики, один за другим пассивно ссаживающиеся на берег тут же, смотрят на нас как на очумелых, с опаской и какой-то завистью. Почем они знают, что мы более великие, чем они? Они не знают, они это чувствуют. Потому, что мы дружно и весело уносим мешки от воды. Им и нести-то нечего. Они за один день поклажей не разжились. Нет, за день сплава ни за что не понять смысла и не познать радости рафтовой нагрузки. Приложение уверенно говорит. Естественно, в той мере, в какой невротик может быть уверенным.

Опыта – по самый по Яломан

Паша предостерегает: вещи не разбрасывать, но все кучно собрать, чтобы сдать спокойно и без потерь. На травянистом откосе дороги вырастают односортные горки: жилеты, шлемы, весла, палатки… Освобождение от снаряжения дарит и облегчение, и какое-то чувство утраты. Перетаскивая снасти, переводчик удостоил ответом двух пьяных – судя по виду, постоянно – мужчин. Или все же мужиков. Они хотели знать, откуда мы пришли, и услышав волшебное слово «Яломан», непременно хотели дать переводчику знать, что они и они оттуда родом: «мы сами с Яломана!». Восприимчивое приложение имело-таки невежливость не слушать продолжение рассказа, остатки слабой воли таки сработали. Более разумные путники из нашей кучки изначально не могли притянуться к помятым типам. УАЗик рядом с ними серый, «буханка», он же, будь он зеленым, «огурцом» бы звался, или «таблеткой» … И они ТАК, как они есть, поедут? Ну, они местные, и опыта у них – по самый Яломан. Прямо как у нас.

УАЗ – машина нашенская

Алекс и Манфред шепчутся. Слушаю: их привлекла древняя машина. Дурака не надо спрашивать, он сам все расскажет. Он и поясняет, что конструкция и впрямь стара, пятидесятые годы прошлого столетия, но на бездорожье сдюжит и надежна и – пока - не превзойдена новыми российскими «проходимцами», даже рожденными тем же УАЗом. Пользуется особым почетом и прижилась в российских селе и.. армии. Немцы понимающе промолчали, и переводчик решил, что опять лишку пролил, некстати напомнив гостям о былом. Немцам и так нелегко влачить свое наследие. Где они ни появятся – о войне невольно напоминают. По признанию их же прессы. А уж в России…

Трудности перевода

Сидим среди вещей, разложенных как положено. Перед нами предстает Сергей, и Алекс бросается выражать ему признательность: «Данке фюр аллес!» Приложение, как всегда, парит в облаках. И слышит одергивающий окрик: «Юберзетцен!» (переводить, кайф не ловить!). Сказав, что было надо, переводчик угрюмо подумал: «большое спасибо за неделю мог бы и выучить, «греби-табань» же без дубляжа понимал». Или Алекс ему его же манеру, неосторожно брошенное на завтраке перед походом на гору в отношении капающей сгущенки – «Ауффанген! (ловить! (на скатерть не лить!) – зеркально вернул? «Раз уж ты назвался переводчиком, то должен не только слова знать, но и то, КАК их и когда применять. А раз иногда получается НЕ ТАК, в силу засилья в тебе эмоций, то ты сам виноват в своей угловатости. Получишь раз-другой – тебе же лучше» - упорно переваривало приложение короткий абзац. Пережевав и успокоившись, оно все же отметило: нет, уж больно Алекс взбудоражен после финиша. И стало оно вполума, но усиленно думать – внешне оставаясь оживленным и не выдавая дум наружу – чему бы быть тому виной?

Экстремальные маневры

Первым напросился простой ответ: вино кончилось. Магазин недалеко: за поворотом большой дороги (мы сидим под мостом, то есть под его дамбой, то есть у ее подножия – от горной терминологии и здесь не спастись). Но мы к нему пока не идем: автобус ждем, сказали вот-вот придет. Вон «Пазик», желтый и круглый, старый, в отдалении ждет. Наши учителя вскоре узнали, что не нас. Ну и ладно. Мы и тут отдыхаем. Нас и на суше качать продолжает. Нам и вина не надо. Пока.

Пазик ползет вниз, мимо нас, задом наперед. На его крышу ловко затягивается рафт, однодневные водники расторопно рассаживаются по местам... Тем временем Уазик, тот, «с Яломана», в путь тронулся. Поскольку УАЗ машина проходимая, он решил обогнать или обогнуть, как хотите, Пазик по откосу. Страшно наклонившись на бок и каким-то чудом удерживаясь от падения на автобус, проходимец уже было успел пройти апогей объезда, когда был остановлен раздраженными криками вроде «куда прешь?» и «шары забычил?».

Уазик резко остановился, недовольно кивнув, «подкозлив». Его предка (ГАЗ-69, вы помните) и вовсе звали «козлом». К счастью, до этих выражений призывы к вразумлению и отрезвлению не дошли. Но тот парень был непомерно громок и резок. Оно и понятно. Он плохо и мало, словом, низко, плавал. Яломан его не обмывал. Шабаш его не ошарашивал. Ильгумень ему в ухо не гудела. Тельдекпень не вгонял его тело в трепет. Или, может, напротив, парень, воспарив, высоко вознесся? И все же, по сути, он был прав: Уазик и впрямь полез чуть ли не утюжить недособранный такелаж. К тому же, его «хождение по стене» грозило срывом и угрожало окружающим перспективой узреть картину «Уазик берет Пазик на абордаж». Или «бортует». Так мальчишки раньше говорили о хоккейном силовом приеме у борта. Может быть, и сейчас говорят: в репортажах не слышал.

К реке Пазик сползал, а назад на трассу он чуть ли не улетает. И это пусть в пологий, но все же подъем. Натужно завыв, почти как ГАЗ-66 (двигатель, говорят, у них единый), он лихо рванул вверх, продолжая гордо набирать скорость и при этом благородно отдуваться, правда, почти впустую. Это вам не то «пердовушечное» нытье, бывшее неизменным атрибутом ГАЗонов вплоть до 52-ой модели. Те звуки мой братец в детстве метко передразнил как «гныка-гныка-тра-ра-ра». Первые слова относятся к троганию, последние – к разгону. Итак, Пазик вылез из ямы благозвучно.

Праздное первенство по швырянию шишек

Мы сидим на травке среди шишек. У речного съезда растут одинокие сосны – отголосок недалекого леса. Они и разбросали шишки – сплошь высохшие и растопыренные. Раскрытые, они представляли из себя плохо управляемый снаряд. Метать его предстояло в пачку из-под сигарет, поставленную на противоположной обочине дороги в качестве мишени. Так кто-то из нас нашел собранное применение нашим разбросанным мыслям. Пустишь пулю сильно – ее неминуемо сдует с курса. «Надо задать наименьшую возможную скорость, только так дано попасть» – подумало приложение. Кинув внакидку, никчемный вдруг поразил цель – пачка упала! И, надо же было тому случиться, повторил успех еще три раза! Неожиданно для себя. Ведь в играх на меткость переводчик никогда не блистал. Здесь нужна устойчивая связь «голова-рука-пальцы».

В игре «дартс», к примеру, нужно вовремя отпуститься от снаряда – иголки с пластмассовым хвостом. Пальцы для этого потребно иметь мягкие, теплые. У приложения же они длинны, корявы и холодны. Потому его игла летела обычно куда попало, и втыкалась куда угодно, только не в заветный кружок. А тут такая удача! «Навеской кидаешь!» – уличает приложение в уловке Сергей. «Тебе нужно было в снайперы идти», шутит инструктор. Приложение тут же принимается подводить под шутку теоретическую основу. Точно, наивно соглашается оно, по характеру подхожу. Там меланхолики нужны, они лучше других способны сидеть недвижно, цель «высиживать».

Лень бездельничать. Пора малость прогуляться по трассе

Обещавшее затянуться ожидание укрепило нас в решимости сходить в магазин. Разделившись на группки, конечно, чтобы было кому караулить вещи. Манфред так и так никуда не сдвинется, поэтому первыми двигают Алекс с приложением. Остальные почему-то медлят. Хотя понятно, устали все порядком, и из-под сени сосен неохота на свет вылезать. Поднимаемся по проселку и попадаем на широкую дорогу. Чуйский тракт. На шоссе сразу ощущаешь себя крошечным до невесомости. Знакомое чувство, только-только вдоволь изведанное на дороге водной.

В шоссейном измерении

Кто ездил по трассе на велосипеде, тот знает, насколько малой сразу кажется скорость, скажем, в 30 километров в час при выезде из города на открытое пространство. При сорока уже веселее, тут только те машины, что едут быстрее сотни, тебя «как стоячего» обходят. С теми же, что проходят тебя спокойнее, ты вроде бы уже и заодно. Вроде уже и в потоке. И как трудно потом, в город вернувшись, притушить растравленную трассой скорость! Автомобилисты с последним должны согласиться. А вот насчет скучной тягучести дороги у них может быть иное мнение. «Наоборот», скажут водители, «только на просторе машина может развернуть мощь». Чтобы теперь начать щелкать километровые столбики, как семечки. Но кто на трассе хоть раз ломался, тот, думаю, вполне понял, что дороге, такой ровной и гладкой, вполне по силам вытянуть из машины все жилы. А кто пешком по шоссе за горизонтом ходил, или кроссы бегал, как неразумное приложение, тот точно проникся уважением перед его могуществом.

Алекс и переводчик не успеют пропитаться страхом перед трассой. Они лишь слегка прикоснутся, только чуть потопчут величие асфальта. Международная парочка идет, судача ни о чем. Алекс то и дело заботливо отдергивает приложение обратно на обочину. Наивный перебрал воды, и его, разобранное и развинченное, физически и умственно, даже в привычном ему состоянии, теперь заносит. Встречные машины сигналят недоумку. Катунь, видать, залила его велосипедные гены. Уж где-где, но, очутись оно на дороге, приложение с тех гоночных пор не зевает: трасса напугала и приструнила. А Катунь взяла всё да размыла.

Барнаул увильнул

Метров через триста-четыреста хода выходят отщепенцы на «площадь». Над ней высоко висит указатель километров, которые осталось отстрелить от колес или натянуть на них, как хотите, добираясь до некоторых населенных пунктов. Есть в списке и Новосибирск: родимое село никчемного переводчика. До него отсюда, четыреста восемьдесят, что ли, «кило» надобно бить. Приложение было думало, что на сотню больше. Паша потом пояснил приложению: с заездом в Барнаул плюс сто и получится. «А что? Легко!», уверил он. Но про обособленное, странным, на первый взор, образом, припрятанное за Обью положение Барнаула мы еще скажем.

Торговая площадь

Площадью переводчик посмел назвать это место потому, что Чуйский тракт здесь размножается на две ветки. Ответвление идет по правому берегу Катуни. Оно, скорее всего, и зовется Чемальским трактом. Но ведь и та дорога из щебня, под насыпью которой мы встали на ночной постой сразу после порога Тельдекпень, тоже, не иначе, зовется Чемальским трактом. И мост, над памятным порогом подвешенный, ведь широкий, автомобильный ведь. От нашей «площади» он не так уж и близко провис. Наивный переводчик оценит отдаление километров в восемьдесят. Выходит, по Чемальскому тракту по правому берегу можно ехать до самого моста, и даже дальше. На водопад, проломивший гору, мы смотрели с мостка, продолжавшего каменистую дорогу, зажатую между рекой и горой.

Парад лавок

Лавка здесь не одна, они опять столпились, архитектурой одна другой краше. Заходим в самую выдающуюся. В сторону дороги. Пиво, минералка, русские сигареты «Русский стиль». Запас французских Gauloisesиссяк (читать надо: Гольваз, оба гласных долгие и оба ударные, у французов всё ударное). Пиво на Алтае свое хорошее, зовется Ворсинское или просто Ворсин. Свежести отменной. Другие марки в сравнении с Ворсиным меркнут до затхлости тухлого пойла. Берем всего одну полторашку: Алекс теперь, как он имел мужество себя назвать, «бедный человек». Приложение и того хуже: святым духом только и питается. Блеклым людям на празднике красок искать нечего, и они бредут назад, под сосны. Навстречу им и магазинам, но по другой стороне широченного шоссе, шествует еще один осколок нашего монолитного блока. Уже не в бордовой униформе, но в свободной по цвету и форме. Бедные люди, впрочем, тоже, лишь шортами прикрыли ноги. Лето вместе с походом не кончилось, хотя настроение было именно осенним. Ощущение отдыха после страды.

Газель прилетела

Сидим на шишках, тех, что не успели перебросать на ту сторону проселка, ждем остаток своих из похода или своего чартерного самолета. Кто-то замечает Олега, бодро сходящего по косогору насыпи прямиком на нас. Он – Буревестник, предвестник отлета. Олег – главный инструктор в «Ак-туре», над ним тяжелым дамокловым мечом висит ответственность за души и тела туристов вообще и рафтеров в частности. Беспрестанное удержание разящего напоминания от падения заряжает Олега неиссякаемой энергией лучистого оптимизма. Столь действенной, что она заставила его долетать до клиентов быстрее наземного планера.

Олег привык к восторженным выдохам туристов, окаченных Катунью, поэтому эмоциональные выплески приложения его не заряжают и не возбуждают, стекая с него без видимых воздействий. Олег живо оглядывает поредевшую группу, узнает, что остаток отправился в магазин искать перелива и без того полного счастья, которого человеку всегда мало, и жестом руки представляет прибывший самолет. Тот уже сделал разворот и задом заходит на посадку на нашу посадочную полосу, чтобы потом смочь сразу и без предисловий стартовать как надо.

Снаряд зовется для пространных российских широт привычно: Газель. Теперь он окрашен не то в темно-темно синий, не то темно же темно зеленый цвет. То его подобие, что забрасывало нас в яломанские дали, было ярко-желтым, как солнышко. Все, ребята, повеселились и будет, нужно к реальной жизни готовиться. «Ак-тур» все продумал до оттенков, казалось бы, несущественных, чтобы пощадить раскрытые души путников, постепенно, бережно затемняя неомраченный щенячий восторг.

Лихорадка по отправке

Инструктора наши привычно реактивны. Первым идет на крышу рафт. Чтобы туда попасть, он проходит над размякшими головами туристов. Помогая водному животному взмыть в воздух, они дружно вскидывают очерствевшие от недельной гребли руки. Вслед за лодкой наверх легким соколом взлетает Артур и начинает яростно орудовать в просторном гнезде. Он ловко уворачивается от швыряемых в него без понятия о паузе и ритме снастей, но неизменно успевает ухватить все, что летит, проворно распределяя весла и другое, дорогое туристам-водникам, оборудование по дну баржи, безжалостно затапливая его в глубокой корабельной ширине.

Солнышко уже устало старательно светить и спешит уклониться от священной службы, разрешив царить в овраге полумраку. Прокралась полутьма и внутрь затонированного скакуна, уже успевшего вобрать в свое брюхо нашу дружную группу. Задерживает старт, конечно же, приложение, нервически пытаясь докурить несвоевременную сигарету. Пилот ждет чуть поодаль, в безучастном согласии. Неуемная в эмоциях Наташа, спровоцировавшая сбивчивое приложение на задымление легких, теперь сочла себя в праве поддразнить аутсайдера из непроглядных глубин салона: «тормоз!». Приложение прекрасно знает, что оно замедленное, и находит, как всегда, неотбиваемое оправдание: «зато мощный тормоз. А сильный тормоз может намекать на присутствие при нем весьма плотного газа», умничает глупое приложение. Водитель встал с травки, дождался, погладывая сбоку с терпеливой ленцой, конца тления сигареты, и уверенно запечатал скользящую в направляющих дверь за наконец-то соизволившим примкнуть к компании чудаком.

Взлет и улет Газели

Старт в натяг. Впечатляющая у Газели тяга! Отличная отечественная машина! Правда, у нас в расписании скорый «срыв тяги», как выражаются авиаторы. Олег обещал не миновать магазина с пивом. Не успели мы толком отдаться вжимающей в кресла силе, а желанная лавка уже наступила. Не то одна из тех, площадных, не то из тех, что примостились на ее отшибе, я не помню, был очарован головокружительной ездой. Зато помню, что посреди похода за питьем попросился восторженно-расторможенный – приложенный - ребенок в туалет. «Иди!», с театральным нетерпением «приказывает» Олег, указывая направление красноречивым, отрезающим жестом.

Деревенский туалет как старый приятель

Проныривание в проулок, прорезавший низкие кирпичные постройки, выводит аутсайдера на протоптанную в склоне огромной пологой горы желтую от глины тропу. Устремив вскинутый взгляд в красующийся в вышине, крашеный известью, туалет, чудак начинает что-то припоминать. Знакомое как будто место. Так и есть: именно этот подгорный сортир был открыт пытливым чудаком по пути «туда», на сплав. Но когда это было? Точно не в этой жизни! Тогда тайный домик был чужим и пугающим, теперь же ты ему рад словно старому приятелю. Правда, теперь тут не стало азиатской девушки, на почтительном отдалении ожидающей очереди, которой, как таковой, и не было. Просто были щели в перегородке, и, стало быть, была объяснимая неловкость: Вдруг ее тайну ненароком раскроют?

Шутка, которую поймет посвященный

Мы вновь во власти уютных границ машины. Манфред как засел у окна в первый ряд, так и застыл, продолжая держаться тише стоячей воды и ниже общипанной травы. Пробую разбудить его распевом – Ма-а-анфре-е-д! Манфред тронут до возврата отклика: Ка-а-стя-а-н! Затем снова сковался, прикрылся панцирем скромности. «Скромность есть выражение ума», сказали немцы где-то у Яломана. Пронеся эту мысль сквозь всю среднюю Катунь, не забыл я ее и здесь, на подъездах к Адару. С легкостью заключив, что первому из названных свойств во мне взяться, таким образом, неоткуда, я отважился пристать к Артуру с вопросами. Артур уже не гладит инструктором: гладко выбрит, черты лица разглаженные, щеки порозовевшие, как после бани. Или цивильный вид инструктора - это результат завершения похода, эффект от сброшенного груза ответственности? Так о чем же новичок вопрошал учителя? Правда ли, что все было столь страшно и серьезно? Девушки ведь на борту: сомнения подлые гложут. Артур стоял на том, что Средняя Катунь – это испытание без «если и но». Но при этом излучал такое спокойствие, такую предупредительность при ребяческих вопросах, что наивный вновь засомневался в так называемой «экстремальности» только что проделанного, если не сказать совершенного, нами. Но усомнился то он умишком, только на сомнения и способном, а своей тощей душонкой с тех пор не переставая дрожит. Еще Артур поделился опытом других, сухих, походов. Так, он вооружен техническими деталями выживания в глухой, «черной» тайге при минус сорока. Пересказывать не буду, потому что наверняка навру. Сами у Артура разузнаете при случае. Заодно проверите свою способность понимать шутки масштаба Средней Катуни.

Водитель, избегающий смотреть на дорогу

Получив свою порцию информации и временно успокоившись, приложение примолкло. Моторчик непринужденно жужжит, наш крупнокалиберный снаряд выверенно вырисовывает кривые. Окружение перешептывается о пережитом или ни о чем, считайте, что молчит. Чем задействовать рывком воскресшее ребяческое внимание? Не подарить ли его тому единственному, кто сейчас при деле: водителю. Привлек он меня манерой, но не вождения – здесь я не смышлен – но, скажем общо, поведения. Держался наш вождь как-то вяло, как-то устало. Не факт, что он себя так же и ощущал. Наверное, просто у него такой почерк. Характерная его особенность – не смотреть на дорогу! С выражением крайней скуки, как бы для порядка, он лишь изредка бросал взор вверх-вперед, чтобы уже наверняка знать, что из колеи она никуда не делась. Может быть, он бывший автогонщик, заранее выучивший все повороты и просчитавший все траектории их прохождения? Может быть, он в мыслях давно прошел все виражи по наибольшему радиусу прошел, по кратчайшей срезал? Но, осознавая, что реальность не всегда идет как задумано, требуя порой притормозить и вкрутить руль в кривую, он иногда поглядывает на трассу. И вкручивает. Правда, почти не притормаживает. По крайней мере, он явно смирился с тем, что один и тот же трек надо проехать не один раз. Стрелки на следующий редко сразу переводят.

Водительское внимание и отвлеченные мысли об автомобиле

Ах, вот и подыскалось у меня объяснение загадочному поведению. Читал как-то раз про внимание. Там написали, якобы разное оно бывает. Среди прочих выделялось «водительское», названное «предупреждающим». По книге выходило, что водитель должен быть как можно более расслабленным, с тем чтобы успеть прочесть назревающую на дороге ненормальность и пресечь ее в зачатке, не доводя дела до аварии. А если со здравым трепетом поразмыслить, то можно вопросить: что вообще есть дорожное движение, как не постоянно отвращаемая авария?

Автомобиль хорош тем, что он, в отличие от трамвая, везет ездока, куда тому вздумается. С учетом естественных ограничений. Но человек – существо, известно, стадное. Стада предпочитают торные тропы, потому пути некоторого числа людей непременно совпадают. Чтобы передвигаться (по земле) быстрее, человек в конце концов додумался до автомобиля. И вот приходится авто проскальзывать мимо собрата, спешащего навстречу той же тропой, в наводящей на задумчивость близости. «Реактивная» электроника полностью исключить человеческий фактор пока не в силах. К тому же и она, равно как и механика, имеет право ломаться.

Щепетильные немцы меня бы сейчас не поняли. Хотя и им, «правильным», ясно, что «сорваться» может даже сработанное на совесть. Правда, вероятность того, что при честном подходе к делу оно пойдет вкривь и вкось, выскользнув из тисков контроля, ниже. Но исключить ее до конца сам бог не в силах. Что же, авариям быть и впредь? И подавляющее большинство из нас их до сих пор попросту успешно избегает?

Поделилось приложение сей холодной мыслью с однокашником по институту Алексеем. Восемь лет назад это было, на одном из автосервисов, где приложение переводчиком пристроилось, дабы помогать русским механиком понимать язык немецких датчиков: тогда они только по-своему могли пожаловаться.

Натолкнул переводчика на описанную мысль прозаический повод. Угодила одна из близких к СТО машин в легкую аварию: смятое заднее крыло, не более того. Однокашник тогда так и расходился в запале недоумения, сводящегося к тому, как неудачно стеклись обстоятельства и как тому, оцарапанному, не повезло. После паузы осознания он, со смесью подозрения и удивления, молвил: фатализм у тебя какой-то. Человек он очень умный, из тех, кто схватывает на лету, но, скажем так, «игровая» теория ему была ему ближе, понятнее. Отражалась его умственная установка и в спорте: в играх видах он был силен, а вот в циклических, иначе лошадиных, дисциплинах, здравого смысла не находил: «тащишься на лыжах пять километров, как дурак»; или вот еще цитата: «коньки в хоккее – мера примирения, способ быстро передвигаться по льду, коньки придуманы для клюшки и шайбы, они первичны». К чему ближе рафтинг? Рискну высказаться, что все же к «коням», хотя бы потому, что в любом виде выносливости есть дистанция, дорога. К тому же и в рафтинге есть место терпению, это мы прочувствовали на личных ягодицах. И не можешь уже на борте сидеть, а надо! «Потерпи!», - так звучит клич и так выточен ключ к успеху всех «цикликов».

Далек от фатализма и очень классный водитель и просто хороший человек Олег. С ним я все на том же памятном, шведско-немецком, СТО познакомился. Вот у кого сигнал из головы в руки, ухватившие какой бы то ни было инструмент, молнией проходил. Гоночный мотоцикл, магистральный тягач или компьютерная стрелялка – всюду Олег был в своей стихии. При движении в заторных светофорах Красного проспекта он мог не только оживленно обсуждать взятую тему, но еще и успевать оборачиваться на сидящих сзади. Когда на станцию пригнали ту самую Волгу с пострадавшим крылом, и начальник неосторожно бросил отрешенно шедшему навстречу Олегу «ты разбил?», тот глубинно изумился, мол, как могли подозревать ЕГО, умеющего в утренний час-пик за полчаса проглотить отдаление от Шлюза до площади Калинина, а это битые тридцать километров и вдвое больше светофоров.

Вряд ли был фаталистом и Миша, бывший автогонщик, закидывавший свой ЗИЛ с болезненно вспученным от перегрузок кунгом из одной уставленной легковушками узкой улочки в другую на такой скорости, как не всякий и на Жигулях попробует это проделать.

А вот у Джекки Икса, именитого бельгийского автогонщика «формулы 1» 70-х, место фатализму сыскалось. «Когда двое за сезон погибают, то, выходя на старт, ты принимаешь условие, что на очереди можешь быть ты». Позже, в интервью, он признался, что всегда чуть-чуть сдерживал себя, потому что «живет с охотой». Этого чуть-чуть, видимо, так и не хватило до чемпионства. А может как раз хватало, чтобы всякий раз быть вычеркнутым из списка «очередников».

«Лесные горки» в окрУге Адару

Водитель не изменил своей небрежной манере и на другом берегу, на дороге по имени «лесные горки», которая была нашей от Айского моста до базы. Однако переводчик поймал себя на той спокойной мысли, что полагается на его умение полностью. Такой стиль руления говорит о крайней уверенности как в себе, так и в коне. Люди в основной своей массе склонны доверять уверенным в себе или кажущимся такими. В данном дорожном случае приложенный аутсайдер, глупо гнущий свою линию и ставящий все под сомнение, оказался солидарным с общим мнением. Между прочим заметьте, что в мастерстве или вменяемости водителей пассажирского транспорта сомневаться как-то не принято. Высокое народное доверие они без огрехов отрабатывают. Редкие исключения только подтверждают правило: верить в водителя можно без оглядки.

Рубежами турбазы Адару

Пошвыряв машину по горкам, наш отрешенный вождь вверг вверенный самоходный аппарат в спуск, что вел от коттеджей турбазы Адару к домикам турбазы Адару. Облегченные до фанеры летние строения, поделившись на левых и правых, пропустили между собой аллею турбазы Адару, оказавшуюся для Газели последними метрами.

Отсыпанная гравием улочка, не успев выраженно оборваться, плавно перетекала в расставленный на травке палаточный городок турбазы Адару. Две березки, что сблизились чуть больше, чем разрешала ширина проезда, образовали ворота, символичный финишный створ, в котором наш оригинальный водитель должен был сдавать экзамен. Напрасно инструктора кричали ему, мол, стой где получилось, дальше не наступай. Водила оказался ретивым, без колебаний пополз вперед и без касаний протиснул совсем не узкую штуку за заветный рубеж, так и оставшись в памяти приложения безмолвным.

Палаточный лагерь. Мы здесь уже были? Да, но не в этой жизни!

Разгрузка Газели напрочь забылась, наверное, в силу того, что мы были очень динамично, подчеркнуто образцово встречены. Света Ходырева, самый главный инструктор, тут же взяла немцев и приложение к ним в оборот, уведя их за собой по казавшейся узкой от крепежных тросов улочке, рожденной рядами стационарных палаток. Немцев прямиком прописали в один из нейлоновых домов слева, приложение протолкнули вперед и натолкнули на такое же шатровое обиталище, отстоявшее чуть поодаль, уже по правую сторону зажатого растяжками пролета.

Эти палатки отличны от походных. Во-первых, они стоят на деревянном настиле, отчего еще прибавляют в росте и кажутся едва ли не двухэтажными. Вслед за взвизгом молнии попадаешь здесь в просторный холл, где на шершавые доски можно свалить вещи или свалиться самому, если доползти до постели не достанет сил. В одно из двух боковых купе попадают вместе с еще одним или несколькими рассечениями протяжно поющих застежек, напрочь нарушающих натяжку белоснежного шелка. Кровать здесь широкая и деревянная. Такую не продавить, такая сулит отдых и не грозит сразить радикулитом. К тому же она явно откалибрована по горизонтали и, несомненно, по-свежему застелена. Для активного туриста такой комфорт неоправданно непростителен!

Катя будет твоей соседкой. Но вряд ли таковой станет

Катя будет твоей соседкой – то ли предупреждает, то ли завлекает Света. Умудрившись сохранить равнодушный вид, наивный пробежал мыслями от «что у них тут за нравы» до «Света, пожалуй, пошутила». Однако неизбежно подумал, что Катя эта должна быть красивой. Размечтавшись о приятных сновидениях, возбужденных дамским ароматом, без разбора перегородок поработившим все жилище и сократившим двухметровый промежуток вежливого размежевания, разболтанный переводчик привычно разбросал по кровати манатки и, выудив из поникшей до морщин сумки никогда не просыхающий банный мешочек, шагнул в затененную тесноту канатной улицы.

Базовская баня

Затем он без затруднений выудил немцев из их фиолетового пластмассового обиталища, и они вместе направились к группе, уже снаряженной для отправки в баню. Артур просит в храме чистоты сильно не шуметь и лишней воды не лить. В сгущающихся сумерках недавние рафтеры идут по луговой тропинке, такой же душистой, как под Новосибирском. Через сотню метров попирающая сорняки дорожка взобралась на взгорок, занятый одноэтажной деревянной постройкой. Выбрасывающийся наружу свет указывает на открытую дверь. Предбанник сэкономил на стульях, разжившись лишь гвоздями, грубо, однако на продуманной высоте, проколовшими по кругу все четыре окультуренные темным лаком стены. Выходит, одежде было суждено быть повешенной на облагороженных обрубках стальной проволоки.

Походная баня жгла жарче

Уступчатый комфорт цивильной парилки как-то неуютен после прожигающей простоты походной бани, построенной лишь из горки до бела раскаленных камней при участии матерчатого тента, удерживающего тепло с пяти из шести возможных сторон очистительного куба. Любителей упоительно париться среди нас не нашлось, возможно, так заявляла о себе усталость. Поэтому мы упивались в комнатке для отдыха анекдотами неизменно зажигательного Олега. Все как-то подозрительно быстро нашли из бани выход, и теперь уже Артур выуживал хронически и всюду опаздывающего чудака из одного из двух пластмассовых поддонов мраморной душевой. Таблички «уходя, гасите свет» нигде нет. Однако оставшиеся последними его осознанно тушат и вдвоем неспешно шествуют в лагерь.

В клубе будет дискотека

«Скоро в клубе дискотека, ты и немцев приводи», - нейтральным тоном информирует приложение наставник. В палаточном лагере горит костер, создающий уют и створаживающий желание куда-то идти. И все же мы идем, с Артуром и иностранцами, но осторожно, крадучись, будто в гости. Во внешний мир ведут два пути: один цивильный и гравийный. Другой природный, пахнущий землей и лопухами. Один другого краше, но не короче, поэтому выбираем ароматизированную тропу. Размеренно беседуя, приближаемся к светящейся веранде, за которой белеет бетонированная площадка. В ярких лампах под громкую музыку танцуют лишь цветные огоньки, бегая туда-сюда по гирлянде. Но народ все равно робко жмется к бровке, не решаясь, выступив вовнутрь, обнаружить свою двигательную одаренность окружению.

Два стола: активный и недвижимый

Уже загодя, еще на подступах к террасе нас встречают крики. Больше по шумовому почерку, чем по голосу, опознается король каякинга – дядя Сережа, и рафтинг-царь последних лет Олег. Они захватили и удерживают ближайшую к танцам часть веранды. Чуть поодаль от них, будучи символически отделенными врезанной в стену стойкой бара, восседал куда более спокойный, с налетом степенности, люд: стационарные отдыхающие базы. Эта публика по возрасту была близкой к нам – сорок плюс-минус десять. Рассудительные туристы вели себя подобающе - тихо. Возможно, лишь в сравнении с шумами наших старших. Но и остальной активный стол ощущал молчаливое моральное главенство над безвылазными «матрасниками», заработанное изначально более памятными переживаниями, чем те, которыми могли похвастать жители обширных коттеджей. Девушки по ту сторону питейного барьера – одна повыше и светленькая, другая черненькая - предупредительно отстранены, потому раскрутить их на рекомендацию предпочтительной, с их точки зрения, водки, пива или чипсов не получилось.

Инструкторская шутка

Для смеха Олег вспоминает, как он вбросил переводчику слово «таможня» по дороге сюда, неделю назад, по тому поводу, что где-то в районе Маймы, уже в предвкушении цели, мы якобы должны были пересечь границу Алтайского края и Республики Горный Алтай. Толмач тогда шутки не учуял, немцы чуть уловимо насторожились, а Сергей теперь чистосердечно, безудержно, искренне гогочет.

Танцевальный экономрежим

Вечер развивался без резвости. Понемногу прозрачно выпивалось, спонтанно вспоминалось, детально обсуждалось... Пока Олег был с нами, беседа лилась легче, переливаясь весельем. Когда он умело, незаметно исчез, она обросла усталой рассудительностью и информационной отформатированностью. Мы, разумеется, танцевали, но вяло, максимально сберегая силы, в стиле «сидя и попеременно напрягая две мышцы – икроножную и большеберцовую».

Базовские кошки на охоте

Обрамлявший площадку народ, равно как и тот, что разделял с нами продуваемый ночной прохладой кров, внезапно оставил нас одних. Ритмы незаметно, но вполне отчетливо стали тишиной. Жалюзи магазинчика соскользнули долу, слившись в цветовом единении с деревянной стеной. Ой! Мы, однако, не совсем одни. За сдвинутыми в сплошную полосу столиками, давно пустовавшими, нарисовались четыре очаровательные творения. Друг с другом упругие создания не разговаривали. Поглядывая в нашу сторону со смесью осторожности и ожидания, как кошки на охоте, они нацелились явно на нас. И, когда мы встали, чтобы разойтись по холостяцким кроватям, они решились заявить о своем якобы скучающем положении.

Тот из нас, кто любил жизнь больше других, первым пал жертвой притяжения, излучаемого ее дарительницами. Так мы примкнули в обществу обольщения, не сумев убежать дальше соседних столиков.

В центре внимания, понятно, иностранцы

Чарующих подруг, при желании, можно было поделить на два поколения. В тех, коих я отнес к «немногим за двадцать», опознались некогда неприступные властительницы напитков. Худенькую и черненькую зовут несомненно Катей. Сомневаюсь насчет высоконькой и светленькой, а пока позволю ей сделаться Светой. В посвящении себя на лето базе Адару при знакомстве признались еще два небесные творения. Это были дамы около сорока лет. Та, что пониже и понастырнее, сидела ко мне (и к иностранцам) поближе и назвалась Ирой. Сдержанная Лена отмежевалась от нас пространным столом. Оба спелых экземпляра сформировались лицом и были явно крепки телом. В основном они и вели диалог с немцами, со слабо скрываемым недоверием поглядывая на неминуемого переводчика. Неподдельный женский интерес закономерен. Иностранцы на Алтае – явление пока не совсем повседневное.

Танцы с интоксикацией

Молоденькие тем временем молчали, благоразумно соблюдая иерархию дамского мира. К той поре диск-жокей давно затих, но, видимо, покинуть свой пульт не спешил, коли энергичная Ира потянула весь порядком пьяный стол на затемненную, совершенно одинокую площадь. Диджей уступил нажиму курортной жизни, зажигательной русской песней пустив танцоров в пляс. Хмельная компания сцепилась в кружок, который, развертевшись сверх трезвой меры, иногда разрывался, растягиваясь в беспорядочно извивающуюся веревку.

Попробуй повтори

Немцы искренне силились выловить и проговорить русские слова. Получалось это у них, надо признать, плохо. Дальше первых слогов продвинуться в произнесении слов они уже не могли. Ощущение предсказания звуков мне знакомо по попытке спеть совместно с Джо Дассеном. Он разливался из радио, я жалко лепетал следом на кухне. Тогда я открыл для себя ту трагедию, что очередной гласный не тот идет, какой я спешил вякнуть, чтобы попасть в унисон с певцом. Скоропостижно заключив, что мне французы не родня, к их красивому языку я больше не притрагивался.

Отвлеченные рассуждения о языках

Любой язык – это определенный стереотип, модель, накатанная дорожка, торная тропа, нечто обобщенное для представителей одной нации и в то же время индивидуальное, как походка, что-то такое, что отличает ее от других народов. Изучая иняз, важно научиться ходить в ногу с носителями той речи. Это самое сложное. Музыкальный слух здесь весьма поможет. С другой стороны, один немец, работающий в Новосибирске, говорит по-русски быстро и без ошибок, но совсем не изменяет родному акценту. Следовательно, слух для того, чтобы тебя понимали, не так уж и обязателен. Но перенять правильное произношение не помешает. Другой язык – он словно другая скорость у машины. Ведь каждая передача и поет оригинально, по-своему.

Немецкая растяжка и скользкий английский

Приложение привыкло слышать: тебе какой язык больше нравится? Отвечая, нужно зайти издалека. О немецком один английский писатель сказал так: «жизнь слишком короткая, чтобы его учить». Вот вам ассоциации аутсайдера. В немецком мысль «растянута» как нигде, да и веревка эта вся в узлах. Без тотального контроля над мощностью их не удержать: развяжутся. Если же из немецкого языка убрать узлы и углы, получится английский. Всего то тысячу лет назад он был весьма похож на теперешний немецкий. Постепенно разглаживаясь в стремлении к простоте – все гениальное просто, это не новость – английский дослужился до того, что на нем теперь говорит весь мир. Или почти весь.

Если искать отражение языка в отдельных жизненных моментах, то можно предположить, что лучшими машинами по прежнему будут немецкие. Автомобиль состоит из массы деталей, иначе узлов. Узлы должны взаимодействовать, постоянно оставаясь под контролем. Гармония творчества и контроля делает дурную силу умной. Ее и хотят видеть в современных авто.

С германскими футболистами придется и впредь считаться любому сопернику. Они будут продолжать забивать на последних минутах, откладывая решение на конец матча или уточняя ее исход под занавес. Почему немцы не всегда побеждают? Потому что между узлами контроля вполне умело проскальзывает, к примеру, легкая латинская танцевальная культура.

Наверное, немецкий язык приложению все же больше по нраву. Ведь он учит никчемного спокойствию. Английский по своему хорош, но он больно скользкий для замедленного мозга аутсайдера. Сила нужна и здесь, но иная. Пальцы нужны помягче да покороче да поцепче. А русский язык переводчику родной. О нем пусть судят иностранцы. Со стороны, говорят, виднее. Понять же русский изнутри поможет Пушкин.

Диско затихло. Но музыка продолжала играть

Прыгали мы динамично и громко, но недолго. Не беда, ведь за столом нас по-прежнему ждала водка. Толком мы ее не «закусывали», зато обильно запивали соком. Вдруг, откуда ни возьмись, к нам присоединились музыканты, трое миролюбивых мужчин от среднего до начально-пожилого возраста. Выпить такие типы, как правило, не против, но признаков возможного буйства в таких характерах вовсе не просматривается.

«За столом мы разговариваем»

Гитаристы подсели к нам естественно, как к старым знакомым. Спрашивается лишь, из праздного любопытства, где они играли первую половину ночи? Не спали, пожалуй, не дети ведь. После вступительной задумчивой песни (почти все исполненные ими в ту ночь мелодии были немного грустными) они бережно призвали раздобревших дальше некуда немцев что-нибудь спеть. Манфред, мудрый компьютерщик, тут же окончательно окоченел. Алекс, как более открытый миру людей образец, вдруг озадачил собрание, мол не поют немцы за столом. Якобы не принято. Песнопения де в Германии уместны на массовых праздниках, у нас называемых гуляньями. «А за столом мы просто разговариваем».

Похорони свой голос в хоре

Приложению такая установка близка по духу. Ему, трусливому, тоже неуютно за столом петь. Однако давайте посмотрим иначе. Как по-другому скрыть стыд, свойственный истинному излиянию души при распахивающейся при пении груди, как не потопив неловкость выставления на свет своего настоящего голоса, вернейшего из предателей, если не схоронившись в хоре более громких (в хорошем смысле) собутыльников? И все же Алекс нарушил родную традицию и, покраснев для прогрева головы и тела, спел. Инструменты молчали, круг почтительно внимал мелодии иной речи, и после дружно грохнул в ладоши в знак одобрения победы дорогого гостя над собой.

Телесное единение наций

Так обстановка напрочь рассталась с последними признаками межнациональной напряженности. Пальма исполнения полностью перешла под контроль ансамбля. Тем временем хитрая Ира, протянув мимо толмача ручку, нащупала кончиками пальчиков ладонь Алекса, получила обнадеживающий отклик, подтвердивший взаимопонимание душ, вслед за которым возможность стыковки запросили уже тела, для чего им пришлось синхронно встать и, бессловесно оставив свет, направиться в темноту. Алекса при этом сильно ветрило...

Переводчик как поводырь

Сообразив, что надо хотя бы проследить направление бегства подопечного, приложение, взрывом подпрыгнув, метнулось вдогонку. Поздно: горячий след простыл в ночной прохладе. Любовь оказалась сильнее, сумев в корне пресечь даже отдаленный намек вторжение. Насколько резво переводчик пустился в погоню, настолько же неспешно и вяло он вернулся к поредевшему, перезревшему, засидевшемуся, но продолжавшему празднично упорствовать застолью.

Почувствовавший себя одиноким Манфред попросился домой, и я вызвался его сопровождать. Второго немца подряд упустить из виду – это уже слишком. В ночной тишине уже прослушивается шепот рассвета. Холод незаметно, постепенно проник сквозь водочную оболочку и уже морозит кости. Манфреда тоже шатает, но он правильно рулит в лагерь и при этом не перестает красиво говорить, признаваясь в любви к Алтаю и всему миру. Приложение, расхлябанно ковыляя рядом, что-то невпопад отвечает. Проконтролировав пропажу Манфреда в уютных потемках палатки, я заглянул в свою юрту и, впрочем, ожидаемо, не учуяв в ней признаков присутствия обещанной Кати, обернул свое озябшее тельце в курточку и направил лыжи обратно в бодрствующее общество, почему-то сочтя бесследное испарение неприличным.

Ночная странница

В тишине честно освещенной голыми лампочками аллеи вдруг скрипнула дверь одного из домиков, как признак того, что жизнь на турбазе и ночью не умирает, но обязательно продолжает шевелиться. В темной анонимной фигурке опознается Ира, доктор Актура. Блеск белых волос женщины очаровал аутсайдера настолько, что он утратил осознание происходящего. Ее неожиданная близость была столь завораживающей, что мыслям о спасении души или тела в голове приложения места не было. По меньшей мере на какое-то время. Ведь подсознанию наверняка было ясно, что врач – он и в раю врач. Даже если он несказанно красив и одет теперь не в белый халат, но в синие джинсы и куртку-толстовку. Тревожное самосознание вконец меркнет, когда сказочная красавица заботливо берет тебя, явно пьяного, под руку, и вот ты уже не один пополняешь музыкальную компанию, которая, будучи удерживаемой прелестью чистого, искреннего исполнения, сумела поредеть лишь к зримому утру. Когда же ей удалось рассеяться, переводчику знать не дано, ведь он, теперь привычно один, уже оглушительно скрипел гравием, чтобы наконец-то забыться в благородной белизне спального купе.

Шум восстания

Для активного туриста такие удобства, повторяюсь, однозначно неприличны. Потому, видать, длилось растление комфортом недолго, не выше восьми. Откуда приложение могло знать, что призыв к раннему восстанию туристов не касается? По праву посчитав себя неполноценным туристом и разумно подозревая, что в нем обязательно должно быть что-то от работника, никчемный пугливо вскочил в сед на постели. Тут же трусливо сообразив, что умыться до строгого построения ему не успеть, аутсайдер решил смыться, чтобы изначально не светиться у умывальника . Благо Катунь была ближе, только по тропе спуститься, на всякий случай заранее примеченной пугливым. Содрогаясь всеми членами, переводчик шатко нащупал выход из теплого шатра в грозное, холодное утро и, стараясь быть как можно более мелким и незаметным, суетливо соскользнул по земляной тропинке, поспешив скрыться от испытующих взглядов цивилизации и быть поближе к природе.

О водных генах и их сохранении с изменением имени

Настоящая Катунь прослушивается дальше. Здесь же, у ног турбазы Адару, течет ее почти стоячая протока. Вода в ней вряд ли теплее, чем в основной струе, но пару минут желающий искупаться и в заливе почти сносно проживет. Для умывания же затон пригоден без оговорок. Притом боковое русло сохраняет фирменную Катунскую белизну, пусть и порядком подкрашенную зеленью, которая, чем дальше вниз или ближе к Оби, станет характерным признаком изначально ледниковой реки.

Впрочем, в Оби вода зеленкой лишь маскируется. Окунитесь в Обь в границах Новосибирска или – более показательный вариант - минимум тридцатью и максимум двумястами километрами выше столицы Сибири, в Обском море, как вполне заслуженно зовут Новосибирское водохранилище, и вы отметите, что вода здесь больше белесая, чем зеленая. Не удивительно: гены то у Оби безоговорочно горные, по большей части катунские, а они, как якобы считают ученые, отвечают за битую половину поступков человека и, выходит, наполовину определяют его жизненный результат. А река, жила жизни, чем хуже нас, сапиенсов неразумных?

Служебный стол

Омыв подслеповатое чело в тихом прожилке жизни, аутсайдер напялил линзы на воспаленные пьянкой глаза и вскарабкался обратно в лагерь. Мужественные служители активного туризма – инструкторы и стажеры - собрались у столика, подкравшегося к кустам и укрытого верным полиэтиленовым тентом, и толково колдуют над картами, схемами и прочим интеллектуальным вооружением. На фоне творческого штабного гула различимы голоса Олега и Светы Ходыревых. Муж нетерпелив и юмористичен, жена – пронизительна и дисциплинирующа. Оба главные провожатые напоминают наблюдателю классическую полицейскую пару. Один покладистый и добрый, другая – напористая и бодрая. Главное то, что связка работает.

Инвентарь положено сдать

Всю оснастку мы сдали под памятным Усть-Семинским мостом. Однако спальный мешок был выдан вновь. Он был призван помочь протянуть оставшуюся – постпоходную - ночь. Как оказалось, греться в мешке приложению почти не довелось. Оно слабовольно уступило первенство его полной противоположности, как по цвету, так и по структуре, отдав его той жаркой субстанции, обволакивает изнутри.

День уже разгорелся, и мешок, повиснув на наивном, все сильнее сдавливает его трепетную совесть. Не выдержав мук, никчемный делится ими с Артуром. Рассудительный учитель легко сбрасывает смешную обузу, перенацеливая переводчика на Катю, дескать приглядывать здесь за хозяйством – ее вотчина. «Это та самая Катя, не иначе, что моей соседкой по ночлегу так и не стала», - проявило проницательность приложение, ничего не произнеся, но облегченно подумав: «хоть занятие нашлось, пока немцы мои почивают».

Опознать Катю удалось не сразу. Стажерская молодежь не разорвалась от желания описать приложению ее внешность. Она лишь предпочла отозваться о его физической и коммуникативной неуклюжести беззлобной ухмылкой, в силу возраста неприкрытой, но, впрочем, абсолютно беззлобной. Сталь же безучастно улыбаются вслед юродивому. Поэтому Катю пришлось вычислять из среды стажеров, периодически приближаясь к жизнерадостной, внешне беззаботной тусовке.

В перерывах между разведывательными подходами приложение с упорным постоянством отдалялось в направлении одного из двух баров Адару искать пива вкупе с тем, что к нему могут дать. Оба питейные заведения, в том числе уже знакомое никчемному ночное, врезанное в стену пахнущей танцами веранды, были грустно закрыты, словно сурово говоря: так рано пить пиво и даже искать не пристало тебе, переводчик. Значит, не совсем турист. Стало быть, немножко работник.

В чем состоит счастье?

Чудак решил вложиться в пиво потому, что Света прежде пару раз ему поведала, мол Сергей Печуркин уже едет, ждем его появления в следующее мгновение. Света, не иначе, знала, что он познакомился с Сергеем познакомились чуть раньше 12 солнечного июля 2004 високосного года, и теперь спешила обнадежить никчемного: не хнычь, малыш, за тобой вот-вот приедут, сопли подотрут и, тебе на радость, с собой заберут.

Признаться, сложно представить радость бОльшую, чем пребывание на Адару, перегруженное пока непереваренными впечатлениями от рафта. Что ж с того, что настоящее счастье заведомо скоротечно? За мимолетность его и ценишь!

Катя нашлась!

Властительница походных снастей обнаружилась сама собой. Выйти на Катю удалось, случайно подслушав обращение к ней. Катя светится лучезарной беззаботностью и блистает белизной шорт над едва загорелыми, не полненькими и не худенькими, не больно мускулистыми, но явно сильными, резкими, нервическими, энергетическими ножками.

Когда никчемный ослеплен вспышкой ножек, все прочее в женщине для него бесследно меркнет. Все же он рискнет искоса, отраженной памятью, предположить, что верх Кати тоже был белым. Спустя минуту спальник был вверен хозяюшке, самому внешне бесшабашному завхозу из когда-либо встречавшихся несуразному. Хранительница и чаровница инвентаря моментально, в одно касание, отпасовала полумраку одной из палаток, осужденной на все лето, став колом, служить складом, невесомый ролик спальника, охваченный черным мешочком с затяжкой колечком. Затем, по-девичьи эффективно, резво и непосредственно что-то с кем-то обсудив, Катя легкой козочкой ускакала по делам. Своим или общественным – это уже не существенно.

У тебя есть жена?

По пути в столовую на завтрак Наташа и Марина, наша походная повариха, пристают к переводчику с расспросами о наличии у него некоей жены. У аутсайдера есть некоторые вещи. Однако в мире существует гораздо больше таких, какие он своими не называет и вряд ли когда сможет назвать. Нет у приложения, существа неполноценного уже по этому определению, и жены, что бы этим словом ни называли. Подскажите, кто знает, жен покупают, выдают, еще как-то обретают? Выяснив, что счастливым обладателем некоей жены несчастный не является, вопросов Наташа, ни за обедом, ни после, не задавала, зато все чаще игриво называла неудачника больным зайчиком. Для аутсайдера, с его стороны, дама из Калининграда стала БАААльшой Медведицей. И все же интерес меня гложет: у зайчиков жены бывают?

О чем можно разговаривать с девушками?

Сытые спускаемся по тропинке, что бежит мимо вчерашней бани. Навстречу на парах поднимается Катя, находясь, не иначе, в процессе исполнения очередного снабженческого, обеспечивающего туристическую жизнь, поручения. На распев «Ка-тя!» красавица откликается не двухсложно, как предполагает ее имя, но коротким, выстреливающим звуком. На бумаге его не передать, но он гласный, отрывистый, приветливый и частично задиристый. Приложение, не знающее, о чем можно говорить с девушками после обращения к ним по имени, тут же растерялось, поэтому продолжения переклички в движении не получилось.

Ведмедики клешаногие

Зато нам посчастливилось лицезреть борьбу двух мишек – детенышей медведя, косолапых, как и сказано в сказке. Молодые топтыгины квартировали в загоне, обвитом по периметру сплетенной в сеть проволокой. Медвежий угол пристроился в непосредственном соседстве с палаточным лагерем, был разделен с ним кустами и соединен пролезшей сквозь них потайной тропой.

Весь огороженный простор им сейчас не был нужен. Борьба – камерный вида спорта. Схватившись, звери усердно оспаривали право первенства прохода в «берлогу», напоминавшую собачью конуру, только высокую, построенную из досок с учетом роста соревнующихся. В борьбе невыгодно распрямляться, поэтому партнеры по бою были собранными. Им не было дела до зрителей их баталии. Болельщику же, готовому проявить более терпеливый, чем проходящий и преходящий, интерес, нелишне запастись противогазом. В принципе, мишкам можно попытаться помочь помыться. Однако, скорее всего, никто из людей в здравом уме на процедуру зверской дезодорации попросту не отваживается. Да и зачем? Природа лучше разбирается, кому каким парфюмом пользоваться.

Кружок для топора

Ира-доктор и Настя, для своих девяти лет удивительно эрудированная девочка, перебрасываются в бадминтон. Стоя близко друг к другу, они все равно, или, напротив, именно поэтому, смертельно часто для темпа роняют воланчик. Не найдя в игре женщин зрелищности, аутсайдер набредает на мысль, чреватую спасительным занятием. Почему бы ему не напроситься точить ножи? В туристическом лагере их должно быть немало, среди них неизбежно должны сыскаться тупые. Заряженный верой в несовершенство режущих орудий, никчемный человек идет на встречу с Олегом и сразу встречает его понимание. Отклик старшего инструктора не пустой, но дельный. Охотно скрывшись по благому ремонтному поводу в непроглядном мраке хозпалатки, он вышел на свет, вооруженный каменным кружком, который он нарек бруском, вдогонку снабдив его поясняющим комментарием: «для топора».

Точка по технологии «чайника»

Топор - орудие грубое. Отороченная же жестью абразивная шайба оказалась очень нежным творением. Вскоре со всех мыслимых сторон стали собираться точильные камни, и каждый вновь подброшенный все больше походил на привычный брусок. Компанию шершавому братству должны были составить ножи. Как и ожидалось, за ними дело не стало.

Сначала ретивый аутсайдер собрал те их них, что блестели на обеденном столе. Инструкторский персонал против точильной инициативы не возражал, продолжая предаваться какому-то умственному развлечению. Наиболее подходящий для заострения стали камень нащупывается сам собой, быстро и естественно, и он точно не тот, не топорный.

Олег вверил приложению свой боевой, «инструкторский» кинжал с коротким и широким лезвием, посетовав при этом, что кто-то нарушил неписаное правило: не вскрывать им консервы. Сдается, нож сам виноват в том, что выщербился от жести. Если же он задуман быть мягким, то точка ему по определению прописана. Паша, наш катунский рафтовый капитан, присоединяется к аутсайдеру в том единственном полезном деле, которым тот будто бы владеет, и негромко рассказывает о своем понимании заточки. Переводчик делится с ним своей любительской технологией, основанной на чутье угла атаки, мол как «перо» ни наклоняй, оно все острее станет, все эффективнее тупого сработает.

Точка как причина оживить недавно пережитое

Паша остается человеком информации, каким и был в продолжение похода. Но теперь он другой, теперь он и сам готов воспринимать сведения извне. Былая настороженная недоверчивость, если не подозрительность к пришельцам бесследно сошла на нет. Спокойно, в безмолвной гармонии, правим с Пашей ножи. Белокурый молодой человек из стажеров приносит свой табельный кинжал. Он не просит переводчика подвести инструмент, он попросту, свободно, но при этом неотразимо резонно, поясняет, для чего тот должен быть острым: чтобы резать шлею, ту страховочную деталь рафта, что удерживает водника за ногу, чтобы она, не приведи господь, не помешала поскорее выбраться на воздух, случись кораблю, опрокинувшись, накрыть собой экипаж. Сам собой напросился, но остался невысказанным, вопрос, был ли у нашего Паши при себе подобный нож, когда он восседал на корме, высясь над остальной командой? Приложение сомневается насчет режущих предметов, но, насколько оно могло тогда, в деле, заметить, изредка оглядываясь на главного, никакими ремнями капитан не прикреплялся. Возможно, именно поэтому он и был выброшен за борт в одной из шевер чуть ниже русла реки Урсул, разбавляющей бесполезной прозрачностью белую Катунь прямо у подножия памятной приложению и немцам горы и как раз напротив, только через реку сигануть, не менее событийного места двухдневного безделья отряда, емко названного «дневкой».

Плавный переход к колке дров

С начала хозяйственного ритуала не прошло и часа, когда иссяк запас неполноценных лезвий. В согласии с неукротимой энергией инерции теперь досталось паре тупых топоров, тоже, известно, работающих острием. Расправившись с крупномасштабными ножами, никчемный замечает, что на «рабочем пятачке», сначала казавшемся голым утоптанным грунтом, там и тут, в беспорядке, валяются круглые чурки. Не успел переводчик, впрочем, не совсем беспочвенно, посчитать их потенциальными дровами, как со стороны, из каких-то потайных запасников, на усыпанный желтыми душистыми опилками ринг вдруг начали залетать все новые чурбаны, моментально превратив ограниченную бревнами равнину в мелкомасштабную модель нерукотворных гор.

Теперь, когда мы вооружены острыми топорами, дело стало за малым: свести их с дровами, чтобы первые зря не лежали, а вторые, доведись им кормить пламя, полнее отдавались рыжей бестии, предлагая ей бОльшую поверхность для облизывания, старались побыстрее окислиться и торопились изойти жаром. Столкновением дерева и стали заведует третья стихия – человечья сила. Несомненно, она с успехом может расходоваться в мозгах. Но даже интеллекту иногда нужна пища, она первичнее прочего. Выходит, сам бог велел нам приступить к начальному этапу готовки съестного. Благо за неделю гребли наработалась приличная сила, которую грех не пустить на пользу обществу.

Колоть дрова можно и головой, но это справедливо для тех, у кого она изначально есть. Или для тех, у кого она тренирована должным образом. Всем прочих не помешает запомнить правило: замахиваться следует максимально театрально, ударять по возможности реально. Такому городскому подходу дрова иногда уступают. Даже в таких суетливых условиях они размножаются.

Врач в миниюбочке: вынести немыслимо

Приложение радо зримому результату. К тому же, изнутри тело ощутимо греет мышечная радость. Пора озадачить любознательную Настю английскими скороговорками. Попутно ничуть не трудно помочь немцам в неспешном общении со стажером Ромой Жовнером. Рома, мучимый языковыми трудностями, сокрушается, де надо было обильнее любить немецкий. Однако он, наплевав на слабый навык, спотыкаясь, но не отступаясь, упорно идет вперед в спонтанной разговорной практике. Прямой диалог культур, пусть и спотыкающийся, сближает нации больше, чем самое беглое посредничество. Следовательно, переводчик с чистой совестью может отвлечься от стола, чтобы остолбенеть, узрев доктора Иру, сразившую его прикидом девушки-подростка: мини-разлетайкой и босоножками на высоких каблучках.

Врачи в миниюбочках безнаказанно гуляют по турбазе Адару. Кто не верит мне на слово, тому придется сюда добраться. Не беда, если придется приехать якобы по делу, то есть, для затравки, с недельку посидеть и, может статься, поседеть на надувном борте рафта, с продрогшей дрожью дожидаясь, пока намеренно «пробитую» посудину на пару сотен километров сносит стремительным и своенравным течением Катуни, реки, ошеломляющей во всех отношениях.

Последняя попытка потопить порочный инстинкт

Думаете, после экстремального промывания мозгов вам не будет дела до ножек? Несуразный аутсайдер там, в Катуни, точно так и думал. На поверку же вышло, что второй основной инстинкт, проигрывающий лишь потребности периодически жрать, никаким ревом шевер не заглушить и никакой угрозой быть похороненным сразу за Шабашом не передавить. А вдруг неуемный зуд можно размазать по прохладной глади здешнего заливчика? Как знать, но попытаться стоит.

Теперь дядю Сережу засосало в воронку. Теперь он тонет в бездонной синеве большущих глаз Иры. Выходит, непотопляемый в Катуни спасатель может угодить в водоворот на суше. Надо спасать дядю Сережу, иначе некому будет воссоединять рассеянных безрассудным потоком туристов. Возможно, водного царя дано отвлечь, совершив осторожное покушение на его трон – каяк? Хотя бы пару минут посидеть в его объятиях? Тем паче, что мастер еще на дневке обещал оказать чайнику такую честь.

Чем примечателен каяк

Каяк оказался тяжелее, чем обещал взгляду. На взвешивании он покажет килограммов пятнадцать, а то и все двадцать. Переводчик пытается напроситься в независимые носильщики, однако Сергей любезно берется за укрепленное в носу спортивного судна кольцо, доверив мне поддерживать корму. (Возможно, никакими кольцами каяк вовсе не обезображен, детали уже позабылись, но один швартов, задуманный для причаливания и буксировки пловцов, непременно к чему-то крепится). В принципе, каяк вполне пригоден для переноски в одиночку. У горной индивидуальной байдарки плоское днище. Однако на «скользящую поверхность» нанесен рисунок, напоминающий протектор автопокрышки. Длинные диагональные бороздки, пересекаясь друг с другом, формируют поле, усеянное ромбиками. Сергей говорит, что канавки создают эффект глиссирования: попадающий в них воздух якобы приподнимает лодку. Передвигаться в ней, нужно предположить, можно ненамного медленнее, чем в обычной байдарке, оборудованной придающим ей курсовую устойчивость килем.

Как кататься на каяке

Садиться в каяк нужно на суше, по меньшей мере тем, кто делает это впервые. Садиться, право, очень широко размазано сказано. В лодку надо даже не влезать, скорее, в нее приходится ввинчиваться. Прямая нога в передний отсек не лезет. ее потребно чуть согнуть и повернуть носком вовнутрь, чтобы коленная чашка не мешала проходить в узкий габарит. После того, как одна конечность умудрилась проникнуть вовнутрь, другая без труда составит ей параллельную пару. Остается вытянуть из-под попы поясничный упор и начать дрожать в готовности испытать беспомощность. Вручив чайнику дюралюминиевое двухлопастное весло, Сергей сталкивает каяк в воду по твердому глиняному скату, весьма кстати смоченному для скольжения, верно, самим предвкушением близости с водой.

Вода в протоке, повторюсь, мутная. Ее фирменная катунская белизна либо разбавлена глиной дна заливчика, либо на здешней высоте своего плавного падения Катунь уже чуть позеленела от скуки. Или, что точнее, побурела от нетерпения наконец дотечь до Оби, где ей предстоит быть вновь облагороженной бриллиантовой зеленкой.

В мыслях наивный переводчик уже мощными гребками рвал воду и, вспенивая белесую воду, разгонял лодку до околовзлетной скорости. Оторваться и полететь все равно помешали бы высокие деревья, уставившие обрывистый берег.

Мечты испарились при постановке каяка с чайником на воду, став жесткими кристаллами реальности. Сидеть в каяке вертикально, головой к небу, а не к Америке, пусть шатко и сложно, но все же можно. Но вот плыть... Новичок пробует сделать осторожный гребок. Какое там сильный, усидеть бы хоть ровно, так что мощь сама себя предусмотрительно отключила. Почувствовал тут трясущийся чайник, что в каяке у него может быть только два положения: головой в воздух и головой под воду. Сколь бережным ни был толчок, лодка неуправляемо закрутилась, говоря яснее – ей произвольно занесло корму. Это полбеды. Вся беда была в том, что при противовесном гребке, при усилии, приложенном с противоположной стороны, каяк продолжал закручиваться туда, куда уже начал. Чтобы снова начать двигаться вперед, нужно было дождаться, пока лодка успокоится. Тогда короткими, поверхностными, почти имитационными касаниями воды можно наладить желательное, относительно прямолинейное движение. Однажды аутсайдеру даже условно удалось разогнаться. В тот случайный момент он будто бы почувствовал, как, отклоняя торс в сторону и назад, подобрать «упор». Правда, повторить попытку, закрепив навык, он больше не смог.

Слабосильные ассоциации

Подбор вероломного упор напомнил приложению разучивание конькового хода. Тогда, когда чайник уже учился в «неспортивном» институте, тренер вдруг вознамерился исправить тому огрехи техники, якобы неправильно усвоенной им когда-то раньше. Неудачно приобретенный им навык он назвал «шуму много – толку мало» и, прежде прочего, попытался вновь научить меня скользить. Именно скользить, а не тупо толкаться ребром (лыжи) в бок. Для этой цели он отобрал у подопытного палки, дескать «они тебе пока не нужны». Секрет конькового хода в том, чтобы как можно дольше «ехать» на одной лыже и как можно позже переносить вес тела на вторую. Одна только правильная техника «конька» якобы может добавить каждому прокату сантиметров двадцать, что немало. Скорость увеличивают палками после того, как лыжник научился гладко скользить. В плавании схожий подход: даже спринтеры мотают многие километры «от стенки до стенки» бассейна, погружаясь в «ванну» дважды-трижды в день. Все эти лишения приходится сносить всего-то для того, чтобы «почувствовать» воду.

Снова встанем на лыжи. Однажды подобрав компромисс слабости и силы, будто бы «поехав» без бокового толчка и поторопившись дико возрадоваться тому, что ему приоткрылся сокрытый в технике секрет, чайник больше не смог повторить раз содеянное. Какое-то подобие правильности иногда получалось, но лишь при подавляющей поддержке палок. Но если не поддаваться на провокации наставников и присмотреться к мастерам, то можно трезво отметить, что они делают серьезный толчок в сторону. Лыжи именно для этого задуманы быть жесткими, пружинящими. И все же техника, видимо, прежде прочего.

Выбираться под водой? Это же безрассудство!

Под занавес заезда Сергей предлагает перевернуться с тем, чтобы затем выбираться из каяка под водой. Переводчик пресекает провокацию в корне, поскольку помнит, что совершенно «потеряется», случись ему повиснуть головой вниз. Подъем с переворотом, на первый взгляд простейшее гимнастическое упражнение на перекладине, как-то раз чуть не закончился для него падением из-за полной «потери горизонта», как говорят авиаторы. При этом никчемный тогда раз двадцать подтягивался на той же поперечине: больше редко кто осиливал. При насилии над собой наивный мог выжать даже двадцать пять. Сдается, голова у всякого по-своему скроена и настроена на свой лад. Потому мы все разные. Поэтому нам интересно взаимодействовать.

Сила есть ума не надо?

Сам дядя Сережа образно сравнил начальное плавание на каяке с первыми пробами езды за рулем. Как бы то ни было, все сравнения - снег, вода или грунт под колесами - сводятся к одному принципу: пока «упор» силы не почувствуешь, от души ее не приложишь. Каяк, конечно, несколько разочаровал чайника, не позволив тому применить глупую силу. Выходит, толковое удовольствие можно получить только от умной, окультуренной силы. Скоропалительный вывод справедлив даже для колки дров: даже чурбан стремится задавить в своих скрипучих тисках недостаточно тонкую силу.

Катунь холодна. Но немножко и в ней поплавать можно

Освободившись от створаживающих объятий каяка, переводчик пробует сбросить закрепощенность более знакомым ему методом: кролем на груди. Прохладная вода приятно пощипывает кожу и держит в скованности плоть, залегающую поглубже. Пока озноб не успел окончательно овладеть телом, плавание получается почти правильное. Полноценно продышаться не получается: предательский холод хочет выжать легкие уже вначале их раскрытия.

Слышит тут чайник, что его кто-то шумно обгоняет. Притопив задний привод, никчемный оставляет безмозглую голову на воздухе. Сергей вслед за ним не полез в панцирь каяка, уступив искушению сделать спринт на голую кожу, без полиэтиленовой обложки. Библиотечный образ возник оттого, что полимерный корпус каяка может, подобно книжной защите, складываться пополам. Такое случается, со слов Сергея, редко, к тому же эффект перелома быстро обратим. Однако этот кадр ярко изображает силу воды, способной вмиг сделать выпуклое тело вогнутым. Реалистичная басня во устрашение тех, кто за пять дней сплава не сумел уловить соли в пресноводной Катуни. Впрочем, вероятность встретить столь непробиваемого духом богатыря крайне низка.

Перед отъездом: наблюдения бездельника

Чайник опять пытается помочь нести судно владельцу, теперь в лагерную горку. Однако галантный Сергей решает, что его святой водорез уже пресытился прикосновениями неумелого и потому чуждого ему существа, наотрез лишив никчемного возможности продлить причастность к неизведанному.

Перепоручив каяк мягкой зелени густой от обилия тени травы, Сергей удаляется из поля видения любопытного пришельца. Тому по-прежнему надо чем-то заняться. Почему бы не пойти не поискать немцев? Почти гарантированно их можно найти в палатке, в которой они прятались большую часть постпоходного дня. Судя по быстрому и приветливому отклику, сну гости до конца не преданы, балансируя на грани между присутствием в бытие и забывчивым выпадением из времени. Новостей у переводчика нет, поэтому он, пугливо расценив свое вторжение как неоправданное, отделяется и отдаляется от иностранного шатра с осознанием своей ненужности в данном месте в данный момент.

Приложение ушло недалеко. Ему тут же случилось быть выловленным Светой-сверхинструктором. Света никого не перехватит неспроста. На сей раз она несет новость о скором обеде и неминуемом отъезде после него. В связи с выездом упоминается Сергей Печуркин. Обычно он наезжает на базу для того, чтобы доставить сюда одних и, для равновесия, крикнуть другим: «отставить отдых!». В других, по методу исключения, настоятельно мерещатся немцы и коммуникативная привязка к ним.

Снова на Яломан! Прямо сейчас!

Приложение опять слоняется вхолостую, маясь от безделья. В среде инструкторов ощущается накал напряженного спокойствия. Выжидательное натяжение прорисовывается при разговоре. Оказывается, что нашим Артуру и Паше, возможно, уже сегодня придется вновь повторять Среднюю Катунь с начала, от самого от Яломана. Артур относится к перспективе перегрузки с мужественным равнодушием, мол пойдем туда и тогда, куда и когда Родина направит. Понятно, что даже экстрим-инструкторам нелегко примириться со столь скорым повтором: устали как душой, только-только вложенной в новых людей, так и телом, вложенным в борьбу с водой.

Клеймо для борта

Однако мужественным людям скулить не пристало. К тому же самодостаточный человек в любом состоянии найдет продуктивное занятие. К примеру, Артур сейчас сосредоточенно вырезает фигурные щели в листе ватмана. Вскоре в просветах угадываются буквы и цифры. Бумагу приложат к борту рафта и без разбора зальют черной краской. Картон отойдет в отбросы, а борт приобретет личные символы. Видимо, недавно кто-то важный решил придать горным рекам статус официально судоходных. Татуированный рафт, видать, легче «вычислить», доведись ему быть заподозренным в непрофильной работе или замеченным где-то не там, где он должен проплывать по расписанию. Иначе зачем номера, всегда призванные контролировать, иначе облегчать усечение чьей-либо свободы? Истинному либерализму вряд ли нужна приписка, прописка, регистрация, причастность и прочие ограничения.

Ауфштеен! Фрессен!

Болтаюсь между палаток. Материализуется Марина, чтобы с трогательным смущением сообщить никудышному, что пора идти обедать. Сначала никчемный замирает как завороженный, будучи сраженным красотой девушки. Сама информация осознается с задержкой, как отголосок эмоций. Растормошив свои застоявшиеся мысли, приложение взывает к иностранной палатке: АлЕЕкс! МанфрЕЕд! Оттуда тут же негромко доносится: комм херайн, костян! (заходи, костян!) Ах вы лежебоки ленивые! Задумав устроить гостям встряску, переводчик пытается играть подъем, в той грубой манере, что стала столь родной за время похода: «Ауфштеен, фрессен!» (Вставать! Жрать!). Манфред, интеллигентный интроверт, выдает вежливый отказ: «Ихь вилль нихьт эссен». Алекс, деликатный экстраверт, поддакивает другу: «Ихь аух нихьт, костян». Приложение выныривает наружу с формулировкой голодовки: «я не хочу есть, я тоже не хочу есть». Марина, с убеждением убийственной силы, какую способны развить только женщины, воскрешает в гостях веру в аппетит: «Вам уже накрыли, за обед заплачено».

Наши немцы, будучи людьми восприимчивыми, проникаются осознанием, что даже вежливый отказ от пищи будет расценен не иначе, как «швайнерай» (свинство) и, оставив свои сладкие лежанки, без следов нежелания, но и без явной радости, выходят из сеней в летний день.

Вереницей за лидером

Марина мигом приводит раздобревшую душой и сохранившую тело Наташу, и после горячей гонки с Мариной в головке мы вчетвером, отцепив наш грациозный локомотив, на остатках разгона заезжаем в прохладу мраморного зала, подавляющего своим размахом малочисленных посетителей настолько, что их почти не видно. Женщина, что сидит за одним из двух занятых столиков полностью поглощенная подругой, бодро оборачивается с началом звучания немецкой речи. Женщина не только любит ушами. Иногда она ими интересуется. Впрочем, пока все связно. Чтобы полюбить, нужно поинтересоваться.

Очередная попытка «взять» пиво

Алекс и Манфред едят скудно, оставляя в сохранности два из трех блюд, и молча наставляют нас с Наташей биться с обедом до чистой победы. Конец преодоления не грех и отметить. Дискотека не далеко отстала от столовой: достаточно проскочить мимо нескольких деревянных строений разных мастей и калибров да пару раз поменять под ногами покрытие: сдать плитку за бетон и не глядя махнуть с цемента на гравий.

Больше двух полторашек мне из бара не вынести. Тем более что придется довольствоваться малым: «Большим» пивом. Пойло, признаться, бледное до блевотины! Ничего не поделаешь, будем радоваться тому, что дают. Жаль, что микро-магазин не сумел расщедриться на марочную алтайскую марку «Ворсин»: минус лавке, упущение! Зато ее хозяйка Катя сегодня смотрит не так неприступно, как вчера вечером. Застольная ночь подействовала на девушку смягчающе: плюс ларьку, достижение! Отвлеченный от главного вывод таков: международное общение может менять поведение.

К своим с привычным скрипом

По сторонам местной магистрали из гравия сидят рабочие-алтайцы и молчат. Насыпь как будто подросла и потеряла очертания. Будут отверждать покрытие, не иначе. Цивилизация, завоевывая Алтай, заглянула на Адару. По мнению наивного приложения, асфальт в здешней идиллии излишен. Дернувшись было искать обход, оно решается-таки идти напролом, хочет пошуметь напоследок как следует. Если чудак будет не прав, алтайцы спуску не дадут и поправят. Дали и спуску, и спокойно спуститься, хоть и не спускали со странника проницательных азиатских глаз.

Расставание висит в воздухе

Одно пластмассовое пиво приложение стеснительно выставляет на стол, который оно наконец-то предпочтет назвать обобщающе: инструкторским. Стажеры на фору не обидятся. Никчемный сконфузился оттого, что подношение его вышло уж больно скромным. Выходит, не всякий бедняк оказывается прибитым безоговорочной обидой на окружающий мир. Поэтому этому не всякому бедняку захотелось оказать среде посильные почести, тем более среде, как оказалось, преимущественно дружественной. Артур, как знаток не только природы в целом, но и человеческой натуры в частности, бросает вслед переводчику шутливый укор: «Костя, ты зря пиво оставил!» Приложение весело парирует беззлобный упрек в том духе, что зря ничего не случается что так смотрится его скромная «откупная».

Идущий встречным курсом Олег Ходырев информирует приложение о свершившемся приезде Сергея Печуркина, персоны, ведущей отеческое наблюдение за «Актуром». Что ж, разве приложение могло не заметить за столом нового человека с несколько необычной, «инопланетной», остриженной под ноль головой? Родовое понятие «голова» включает и не исключает деталей лица, его рельефов и оттенков. И все же, как бы ни был похож вновь приезжий на пришельца из космоса, настоятельно угадывалось, что он попал на Адару по земной дороге, и при этом приехал не случайным рейсом, а плановым чартером. В новом человеке надо было давно уловить примету приезда Сергея, последнего предвестника нашего скорейшего отъезда.

Значит, пора торопиться собираться, то есть подтянуть на себе одежду и созвать в сумку разбросанные по кровати вещи. За этим медитативным занятием переводчика застает «хозяюшка» Катя, которая внезапно ворвалась в шатровую прихожую, мгновенно заполнив собой нейтральное пространство, реальное и виртуальное, вотчину воображения.

Девичья сила

На самом деле, женщины, на первый взгляд, гуманные существа, умеют очень утонченно причинять боль. Более того, они еще и упиваются осознанием своего превосходства, смакуя муки обескураженной, теряющей здравый рассудок жертвы. Как вступление в пыточную процедуру коварная правительница смело подвергла жалкое приложение расстрелу излучения, испускаемого интенсивной белизной ножек. Неподвижно встав в полуметре от сидящего на приземленной койке несчастного и повернувшись к нему боком, королева «развлекала» пропащего мягко постеленными вопросами из жесткого разряда «чем ты знаменит в этом мире», сладостно читая его смущенную физиономию, которая издавала малоубедительные звуки оправдания своего существования. При этом примечательно, что как истязательница, так и терзаемый, ясно понимали, что направленность мыслей у обоих одна: ножки Кати. Видимо, вскоре заключив, что этот подопытный «готов», мимолетная властительница никудышного двумя движениями, выразившимися в плавных перекатах развитых мышц под дурманящей шелковистой оболочкой, выпорхнула наружу, оставив приложение отдыхать после принятия дозы облучения обольщением. «Видать, пошла подбирать другую жертву», - быстро заключил сильно ослабший никудышный, отметив при этом, что он начинает явственно ощущать положительный эффект красототерапии: учащенное дыхание. Воскресшие вдруг силы выгнали наивного на улицу.

Наша смена приехала

Видит тут неприкаянный, что в палатке прямо напротив обживаются новые люди и, нагло воспользовавшись смелостью, приобретенной за экстремальную неделю, решается обратиться к тому, что оказался ближайшим. Молодой человек лет двадцати пяти невозмутимо пошел на контакт, в ходе которого выяснлось, что родом он из Уфы, что группа вокруг – сплошь его земляки и что они хотят повторить наш маршрут: Среднюю Катунь. Сентиментальные пожелания удачи со стороны дрожащего аутсайдера натыкаются на ту же реакцию, вернее, на ее отсутствие. Сэкономлено было даже спасибо. Любите людей, ведь они так отзывчивы!

Непреднамеренный подарок

За спиной незнакомца проплывают фигуры, всё молодые, всё невысокие, в основном женские. У приложения в руках брошюра на английском, зовется FirstAid. По-русски: Первая Помощь. Книжонка жила у переводчика лет десять, была подарена ему какими-нибудь американцами или англичанами, и сейчас была случайно вызволена им из одной из потайных морщин походной сумки. Дельная вещь, надо заметить. Усвоение ли, повторение ли ее полезных советов перед сплавом лишним не будет. На эту мысль забывчивый аутсайдер наткнулся только сейчас, когда памятью оглядывал Катунь с пережившего низу на ее ужасающий вверх. Затем, движимый желанием понравиться миру в целом или будучи проникнутым завистливым сочувствием к своему умиротворенному собеседнику, приложение протянуло ему книжонку. Вряд ли переводчик задумал с ходу расстаться с ней, однако уралец воспринял вежливый жест не иначе как дарительный. Наивный сумел это осознать только тогда, когда, минуту спустя, пройдясь по страницам с непроницаемым интересом, уралец медленно отвернулся и смешался с озадаченной предстоящим группой. И даже спасибо некстати забыл выдавить.

Они пойдут на Катунь – но с другим инструктором

Из-за необязательности куда-либо идти переводчик остается в межпалаточной аллее, которая все настоятельнее напрашивается на звание «улицы канатной». От нечего делать никчемный цепляется к Алексею, одному из инструкторов нового поколения, с каким-то, впрочем, конкретным, вопросом. Алексей имел озабоченный вид и явно куда-то спешил, имея при этом всю наружность матерого рафтерного волка, если бы не проступающие в его лице, пока не смытые беспрестанными порожными стрессами остатки стеснительности, качества, однако, скорее симпатичного, чем отталкивающего, поскольку оно безошибочно говорит о восприимчивости его носителя. Отзывчивость не помешает гладко ладить с людьми, и только поможет ими руководить, а потому не станет сентиментальной обузой для капитана. Именно так, капитана: судя по «заряженности» Алексея, как внешней, так и ощутимой психической, на сей раз именно ему предстояло «вести» Среднюю Катунь.

Алексей явно не ожидал обращения по имени и, встревоженно обернувшись, посмотрел на переводчика так, будто впервые того видит. Однако это не так. Алексей видел чужака не дальше, чем три дня назад, на стоянке после порога Тельдекпень. На ночь глядя он нагрянул в придорожный лагерь с водителем, подлил водки в отмечавший успешное преодоление всех серьезных порогов костер, переночевал в микроавтобусе и, спозаранку, когда все нормальные люди спали (никчемный не в счет, этот уже ни свет ни заря бродил по берегу), прощальным грохотом из салонных колонок возвестил лежебокам, что он вынужден лишить их общества бывших ленинградцев, ныне питерцев.

Назвать человека по имени? Это же унизительно!

По невеселому наблюдению приложения, обращение по имени, и уж тем более возврат любезности, в нашем народе принято вводить постепенно, с отсрочиванием, как бы проверяя, достоин ли человек столь высокого почтения, чтобы ему было позволено услышать из чужих уст свое имя. Народ в подавляющей массе не спешит незаслуженно «поднимать» другого, судя по всему, расценивая такой ход как унижение себя. Безрадостный факт, но это факт!

Расставание с Наташей: осознавая безвозвратность

Приложение задерживается в «канатной». Немцы собранно собираются в своей палатке. Наташа, присев на корточки тут же, у входа в свою юрту, занята тазиком, заложенным бельем. Улыбаясь, поднимается, упирает посудину о бок и, пожелав нам счастливо укатиться, идет в направлении спуска к берегу.

У Наташи по-прежнему дачное настроение: ей еще неделю верхом путешествовать. Она «оправдывает» задержку взвешенно: лететь шесть часов ради одной недели на Алтае – непозволительно дешевая роскошь. И то верно.

Расстаемся нежно, без объятий и даже без электронных адресов. Мы лишь посмотрели друг другу вслед, вежливо для этого оглянувшись, прежде успев нацелить ноги в противоположные стороны. Приложение не умеет себя «предлагать»: тяжело поражено ложной скромностью. Дама же свое общество, даже виртуальное, обычно не навязывает: не принято.

Опять бумага, но не на подпись: просят оценить работу

Светлана приближается к немцам с листом бумаги, разлинованном в таблицу, и просит их оставить мнение о путешествии, дав ему оценку по нескольким позициям: работа персонала, питание, транспорт, словом, всего не упомнишь. Верх совершенства в каждой графе – десять баллов. Прослушав каждый из пунктов на своем языке, немцы восторженно и щедро прорисовали десятку напротив каждой строчки, сэкономив, правда, полбалла, на «транспортном обслуживании». На фоне засилья десяток и девять с половиной могли показаться дефицитом или скрытым недовольством. Пока Светлана вопрошала гостей сражающим взглядом, приложение успело выяснить у Алекса причину скупости, на что тот успокоил, что в принципе не любит и даже ненавидит автомобиль: «Ихь хассе аутос!» Вряд ли он нетерпеливо рассчитывал на доставку вертолетом от Барнаула до места сплава: она подбросила бы цену тура минимум вдвое. Просто германский гость взял да и выказал свое отношение к машине, благо возможность подвернулась.

«Тягостная необходимость»

Кстати, Алекс у себя в Баварии держит машину, «Гольф» третьего поколения, тот самый, у которого уже продолговатые, но еще не раскосые глаза. Выпускался Гольф-III, вплоть до 1997 года, до выхода, естественно, сменщика, «Гольфа IV». Впрочем, и «третий» – машина однозначно классная. И это не мнение легковерного приложения. Это отзыв специалистов, которые «за так» не поют дифирамбы. Однако неблагодарный Алекс относится к авто лишь как к «тягостной необходимости». Возможно, именно поэтому его «Фольксваген» уже трижды бит, при этом по его вине (поверим гостю на слово) лишь однажды.

Главный приехал. А он человек интересный

Еще на подходах к инструкторскому столу по желто-оранжевой майке опознается обещанный Сергей Печуркин. Шеф одиноко сидит, облокотившись на стол, и что-то обдумывает. Радостный налет переводчика он приветствует скорым вставанием, однако мышечное чувство позволяет тому безошибочно понять, что шейный обхват – жест больше братский, чем дружеский - воспринимается им как неуместный. На вопросительный отзыв аутсайдера о походе, вытесненный эмоциями до выплеска: «Куда ты меня послал? Ведь на верную смерть!» - словесной реакции не следует. Более того, он начинает отворачиваться, как будто желая что-то утаить. Как-то быстро, скомкано, без смакования момента курим облегченный «Кент» Сергея. Он говорит, что всю ночь и весь день мотался по делам, проехал пол-Алтая, кишащего знакомыми, которые как будто нарочно попадались ему там и тут, чтобы подвезти. Вспоминается, что неделю назад, как раз перед встречей иностранцев, его восьмиместная Тойота отказалась исправно работать, размякнув от жестких тягот почти 300-километровой трассы между Адару и Барнаулом. Кто же тогда доставил сюда новобранцев? Значит, давешний «инопланетный» новичок, раскованно гостивший за столом, должен быть, не иначе, водителем? И Сергей, скорее всего, приехал с ним? Но никакого автобуса поблизости переводчик пока не наблюдал. Да и не задавался он тогда поиском соответствий.

Рассказывая, Сергей учащенно, с шумом, выдыхает, словно отдувается или готовится победить некстати подставившуюся умственную задачу. Позже, в следующую ночь, уже по прибытии в Барнаул, Сергей во время уличного перекура назовет себя «толстым». Толстый человек в понимании приложения – это страдающий тучностью, отягощенный лишним, рыхлым, «нерабочим» жиром индивид. Иное дело Сергей. Никчемному было достаточно аккуратно приобнять шефа, чтобы понять, что он, несмотря на объем, плотен и тяжел, как ватерполист или регбист.

Аутсайдер продолжал наблюдать (за неимением другого занятия) за Сергеем. Отойдя от рассредоточенного водными восторгами переводчика как от чего-то тяготящего, желтый босс «Ак-Тура» как-то сразу, без предисловий влился в собравшуюся чуть поодаль группу инструкторов. Любой круг раздвинется, известно, только для «принятых», для признанных за своих. Среди своих Сергей другой, здесь он слышен по паре подчеркнуто бравурных комментариев по общей теме, в которую начальник, казалось, моментально вник.

Какое из двух состояний Сергея ближе к естественному, задумчивое или шумное? Наивный попробует предположить, что все же первое. Второе он, на его скользящий сторонний взор, задействует больше сознательно, чем интуитивно, на угоду народу, для скорейшего выхода на общую волну с группой, которая громкость всегда понимает лучше, чем тишину. Конечно, любая толпа, из каких бы частей она ни состояла, все равно стремится слиться, сгладиться и обобщиться. Но коли ты призван, как Сергей, управлять массой, тебе придется научиться подавать голос.

Сергей Печуркин как признак отъезда

Сергей – деловой человек. Труженики активной туристической нивы на Алтай не отдыхать приезжают. Чтобы одни наслаждались летом, кто-то другой должен летом потеть. Работа, в отличие от отдыха, растянута в бесконечность. Правда, она стремится уложиться во временные отрезки. Чем компактнее, тем лучше. Отрезанное на расслабление время уже тикает, напоминает о скором истечении. Следовательно, наш обратный равнинный путь уже не за горами. Захватив из палатки сумку и вызволив на свет из сонной засады немцев, аутсайдер поплелся с гостями к месту старта. Видавший виды угловатый японский микроавтобус заброшенно ждет оживления. Есть возможность совершить последнее омовение. Начатая полторашка «Большого» пива не отяготит прощальной прогулки до «домика чистоты»: у нее будет больше шансов остаться содержательной.

«Залазь давай, поехали уже!»

Никчемный человек не потратил на туалет и двух минут, а картина на стартовой площадке успела кардинально измениться. Немцы уже сидят в автобусе, продолжая прятаться от общества. Собрание провожающих представлено всеми водными, «боевыми», инструкторами. Главный Сергей уже разместился на лобном месте: в водительском кресле. Точнее, с той стороны, где ему положено быть в странах с «правильным», правым, движением. Тойоты, известно, к основном приезжают к нам «слева». Желтый босс нетерпеливо подгоняет рассеянное приложению, мол «сумка твоя уже внутри. Всё, залазь, поехали уже!»

Какое поехали! Люди пришли НАС с немцами провожать, больше то почти некого. А тут «Залазь, поехали!». Тут быстро смыться будет просто неприлично!

Почти включило доктора Иру. Красавица едет с нами. Задержавшись у двери, она пытается, впрочем, не вполне успешно, улыбнуться шутке дяди Сережи про каких-то циников. Несуразное приложение и тут бросается переводить, теперь с русского на русский, наивно надеясь, что оно немного умное, и без приглашения с ходу расшифровывает циников до медиков. Доктор Ира, сделав вид, будто впервые слышит о столь трезвой оценке врачей, с ухмылкой, спрятавшей полное понимание, поворачивается, наступает на ступеньку и отодвигается в самый дальний угол переднего дивана.

Рабочий отдых и нормальные обнимания

Паша окончательно оставил в прошлом настороженность и теперь радушен настолько, что теперь будет уместно обняться с ним как братьям. Или как людям, вместе пережившим трудности. Забавно: речь идет о трудном отдыхе. Но, если серьезно, только такой и может быть содержательным. Без трудностей, если трезво рассудить, нет «событийности», нет наполненности момента смыслом. «Трудовой отдых», конечно, требует некоторого мужества. Или усилия воли. Чтобы, прежде прочего, на него решиться. Раз отважившись, радоваться пока рано. Придется терпеливо трудиться неделю, помогая Катуни донести рафт от гор до «болот». Перетерпев бурные перекаты Катуни и одолев греблей болота, рафтер, окончательно сойдя на сушу, вдруг ощутит себя изменившимся, не таким, каким был «до того». Потому что «после ЭТОГО» он и станет другим. Поэтому всего через неделю знакомства ты обнимаешься с человеком как с родным. Будет утаивать главное! Он и становится тебе родным, как бы сопливо и слезливо это ни звучало. Излишней трогательности стесняется молодой и зеленый, стремящийся поскорее повзрослеть, чтобы выглядеть круче, казаться отдаленнее, смотреть прохладнее. Подобно недоросшему приложению. Английское ‘cool’ напрямую ведь то и означает: прохладный. Люди же поразвитее и потеплее относятся к объятиям естественно: один раз живем.

На что способен каякер без каяка

Пора немножко опошлить ритуал: бутылка в одной руке и работающая сигарета в другой некстати мешают демонстрации братских знаков. Зато очень кстати подоспевает дядя Сережа, бывший в бурунах Катуни воплощением холодного рассудка. Теперь же он с жаром лишает нерасторопного переводчика как полой тары, так и его содержимого, лихо залив его в себя. Исполняя питейный номер, владыка воды включил турборежим глотания. Повторить подобное способны, не иначе, только каякеры. Ведь если в положении «головой под водой», которое дядя Сережа неоднократно принимал там, в Катуни, воду ПИТЬ, то можно, сдается, избежать ее нежелательного попадания «в другое горло». Но это неудачная шутка от никчемного.

Пустая бутылка вручается наивному приложению, которое с надеждой спрашивает желтого Сергея, планируется ли по пути остановка для заправки пивом. Вопрос резонный: машина жива расходом бензина, а турист – выпитым пивом.

Расписной коврик

Марина с отдаления укоризненно смотрит на приложение. Упрек понятен: никудышный - единственный из гостей, кто посмел не отметиться на ее оранжевом коврике. Даже немцы отдали умелой повариху письменные почести. Приложение же лишь отшутилось обещанием написать роман на вспененном полиуретане. Приложение и теперь сомневается в осуществимости такой затеи, но полагает, что в дождь на оранжевом фоне даже глупости было бы приятно читать.

Ссылка на женскую полку. За какие провинности?

Сунулось было приложение на заднюю скамейку, уже по привычке, к немцам. Однако гости твердо сохранили свой простор, снабдив отказ вежливым пояснением: «медхен!». Медхен по-немецки «девушки», а не «медики». В емком слове, как оказалось, была заключена уготованная переводчику ссылка к девушкам, которые, кстати, здесь, по счастливой случайности, сочетались с медиками. Толком не успев обидеться, переводчик трепетно присоседился слева к существам, ускоряющим дыхание. Его убыстренный ритм, правда, делает жизнь короче. Зато она будет насыщеннее! По крайней мере в течение пяти часов переезда в Барнаул. Более того, приложению предложили удвоенную интенсивность жизни, поскольку на диване справа оказалось две девушки. Кроме Иры, отсевшей к стеночке, центр лавки присутственно заняла Катя, та самая, несостоявшаяся соседка приложения по палатке. Никудышный, рискнув взглянуть направо, сразу осознал: если он вскорости не зальет разум пивом, очередную атаку ножками ему уже не вынести. Без пивной подмоги они привезут в Барнаул труп. Как причину кончины напишут: сердечный приступ от переизбытка чувств.

Финальный отсчет: разрывая единое

Головной Сергей командует старт, теперь окончательный и настоящий. Но тут Артур, прервав поползновение машины смыться, напоминает приложению, что оно забыло записать его телефон. Аутсайдер, посмев понадеяться, что запомнит номер устно, пугливо кричит: говори! Артур выпаливает шесть цифр, переводчик спешит заверить инструктора в надежной пожизненной записи, однако, вспомнив, что Артур обитает не там, где он сам, успевает послать уточнение: «Где?». Артур моментально смекает, в чем загвоздка, молнией выстреливая заветное слово: «Барнаул!». Артур, приметив, что приложение уже летит над землей и пьяно не только пивом, недоверчиво смотрит на переводчика. Сергей приходит на помощь, обнадеживая и учителя, и никчемного, дескать он запишет.

Руки машут прощание, а салон уже вырвал туристов в одну сторону: северную, пыльную, приниженную и прибитую – городскую; одним махом швырнув группу инструкторов в другую: южную, свежую, возвышенную и гордую - горную.